Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
По моему замыслу, ведущие должны были собрать как можно больше зрителей, что в субботний день сделать совсем несложно. Предполагалось, что многие придут целыми семьями, с детьми и собаками. А потом всем желающим станут бесплатно раздавать мягкие игрушки – славных плюшевых козликов с грустными и добрыми человеческими глазами. Козлики, совсем не похожие на ту дешевую продукцию, которую обычно продают на улицах, будут сделаны по специальному заказу. Несколько тысяч мастерски изготовленных козликов, почти произведения искусства! При надавливании на животик игрушки должно было раздаваться очень натуральное беканье, поролоновая набивка козлика должна была имитировать настоящие внутренности с пакетиком красной краски вместо сердца… И вот когда толпа вполне оценит даровую игрушку, а детишки, освоившись с новым дружком, доверчиво прижмут его к себе, чтобы унести с собой, ведущий объявит, что в одном из козликов спрятана бумажка, по предъявлении которой ее владельцу немедленно будут выданы тридцать тысяч долларов наличными. Вот тут-то и наступит момент истины. Я долго размышлял, какую сумму назначить в качестве приза. Она не должна была быть чрезмерно высокой, потому что обещанные миллионы могли соблазнить кого угодно, но и не маленькой: ради ста долларов состоятельные манхэттенские жители не стали бы портить превосходную вещицу. Тридцать тысяч наличными показались мне той самой оптимальной суммой.
Перед моим мысленным взором вставали удивленные лица людей, которые пытались решить, стоит ли отнимать у своего ребенка игрушку ради шанса найти там вожделенный билетик. Я видел, как они уговаривают детей, обещая им, что разорванный и выпотрошенный козлик может принести им куда больше подарков. И как потом они, расковыривая «окровавленные» козликовы внутренности, вожделенно ищут заветную бумажку…
Самое, как мне казалось, пикантное заключалось в том, что коэффициент жадности толпы можно было вычислить при помощи самой обычной арифметики: зная общее количество розданных зверюшек, было бы легко подсчитать принесенных в жертву, валявшихся на земле или брошенных в урну козликов.
В самую последнюю минуту я вдруг понял, что нельзя, просто нечестно подвергать такой подлой проверке тысячи людей, заставляя их терять самоуважение на глазах у собственных детей. Более того, поставив себя на их место, я понял, что и сам бы, наверное, поддался искушению.
Но то, что из этого относительно невинного сценария решили сделать Рита с Феликсом, это просто… У меня не оставалось времени на рассуждения, перед глазами мелькали образы охваченной паникой беспорядочно мечущейся толпы, потерянных в давке детей и собак. Это уже не «проверка на вшивость», это… И я вдруг с ужасом осознал, кто может быть заказчиком этой акции и зачем она ему нужна. И тут же время опять растянулось. Я уже хотел было выскочить на сцену и, схватив микрофон, предупредить людей, но сообразил, что только сыграю на руку Рите: после такого предупреждения паника начнется без всяких взрывов.
В отчаянии завертев головой, я увидел Феликса, который со своей обычной улыбочкой отходил от бронзового памятника. И сразу понял: бомба там, у сидящей на грибе Алисы. Это и понятно, ведь жертвы взрыва не предусмотрены их сценарием, следовательно, спрятанная между бронзовыми фигурками бомба никого не покалечит; толпа услышит громкий взрыв – и тут же пойдет волна радиации, неспособной нанести серьезного ущерба здоровью, по словам Риты. Ну или почти неспособной…
Всю жизнь я опасался собственной непредсказуемой реакции на смертельную опасность и часто думал о людях, способных мгновенно, без колебаний пожертвовать жизнью, накрыв своим телом готовую взорваться гранату. Я подозревал, что обладаю другим видом мужества, когда воле требуется некоторое время для преодоления сопротивления не желающего подвергаться риску организма. Но сейчас казалось настолько важным сорвать готовящуюся акцию, что о своих сомнениях я даже не вспомнил. Я бежал к «Алисе» и представлял себе, какую мину скорчит Рита, узнав, что столь тщательно подготовленная проверка не состоится. Мне хотелось доказать этой странной старухе с неестественно молодыми глазами, что она не кукловод, а я не кукла, что ни хрена у них не получится…
– Суки, – хрипел я на бегу, испытывая странное, почти мазохистское наслаждение, – какие же вы суки!
Коробка лежала прямо под бронзовым грибом – рядом с белым кроликом. От обычной обувной ее отличала только налепленная сверху «веселенькая» черно-желтая маркировка, предупреждающая о радиоактивности. На какую-то долю секунды я замер: что-то меня насторожило. Но размышлять было некогда. Мальчишка, как будто растянувший резинку-время, опять выпустил ее из рук, и оно полетело, нагоняя само себя. Я схватил коробку, прижал ее к груди и помчался напролом через кусты, только несколько мгновений спустя сообразив, что лучше всего бомбу просто утопить. Но не здесь, не у «Алисы», где толпится народ с детьми, а там, дальше, в большом и глубоком центральном пруду. И тогда, скорее всего, ожидаемого эффекта не получится. Если же бомба взорвется у меня в руках… Нет, об этом лучше не думать! На бегу я прислушался, но так и не смог понять, тикает ли это часовой механизм или стучит мое сердце. На всякий случай я сторонился людных аллей и бежал, бежал, не останавливаясь. Далеко за спиной оставалась «Алиса», глуше становились звуки музыки, а меня постепенно охватывало странное веселье. Мне чужд плакатный патриотизм, но люди, какими бы они ни были, не заслуживают такого розыгрыша, и тот, кто заказал все это, должен знать, что людей нельзя так проверять на вшивость… Может быть, одного человека еще и можно, а вот сразу всех – нельзя, непозволительно даже самому высокому заказчику. Потому что результат может оказаться непредсказуемым…
То ли на меня начала действовать радиация, то ли просто не выдержали исхлестанные вдрызг нервы, но я вдруг ясно увидел описанный мною в романе каменистый склон горы и людей в древних одеждах – статного старика с потерянным взглядом и его побледневших от страха и ярости сыновей. Никогда не мог понять требование принести в жертву сына, который должен продолжить род. А тут до конца осознал: только безрассудно и бессмысленно занеся над сыном нож, можно увидеть, как неторопливо перепрыгивает с камня на камень спасительный козленок. Тогда рука с ножом опускается, не пролив крови, и возносится хвала Тому, кто закалил сердце, не позволив, тем не менее, свершиться убийству. Тогда приходит понимание, что нет ни Пути Любви, ни Пути Страха. И что глупо было разделять эти понятия, потому что главное – это умение переступить
