Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
* * *
В маленьком украинском городке, откуда они приехали в Нью-Йорк, Левин папа был известным человеком – каменщиком в мастерской при городском кладбище. В мастерской все время громко визжали циркулярки, под струями воды нарезая камень ровными ломтями. Поэтому папа, почти оглохнув от шума, часто объяснялся знаками. Знаков было много. То, что в Америке обозначало презрительное «лузер», среди каменщиков считалось каким-то особенным и важным знаком. Каким именно, Лева не знал, а папа, поняв однажды, что каменщика из Левы не выйдет, на все вопросы только махал руками и произносил непонятное из профессионального лексикона каменщиков: «Сапиенти сат»[9]…
Но главное событие в папиной жизни случилось еще до рождения Левы. Много лет назад папе заказали вырезать из камня надгробный памятник самому товарищу Сталину. По легенде, которую рассказывали в семье, папу, как лучшего каменщика, тогда срочно вызвали в Москву. Там с него взяли подписку о неразглашении государственной тайны, и он, работая без перерыва, в несколько дней высек бюст вождя. А потом этот бюст поставили на могиле у Кремлевской стены. Уже позже папа говорил, что только работая над Сталиным, он понял все до конца. Все-все… Сапиенти сат, как говорится!
Что именно понял папа, осталось неизвестным, но сам он мгновенно стал в их городке человеком, намного возвышавшимся над остальным населением, включая мамину родню и даже городскую администрацию. Человек работал над самим товарищем Сталиным! Это же понимать надо!
К сожалению, Лева не мог стать продолжателем профессии. Во-первых, из-за слишком хлипкого телосложения. Кроме того, он от рождения приволакивал правую ногу да и вообще боялся покойников и на кладбище появляться не любил. Ну и самое главное, у Левы с детства появлялись странные, иногда просто неприличные вопросы. Причем, на первый взгляд, все выглядело вполне невинно: ничего такого особенного Лева не говорил. Но всякий раз, когда он спрашивал о чем-то, окружающим становилось не по себе.
Обнаружилось это, когда Леве исполнилось восемь лет. Он был тогда худеньким мальчиком с большими серыми глазами, которому больше всего подошло бы играть на скрипке. Леве и хотелось играть на скрипке. Как это делал носатый Паганини из фильма, который тогда показывали по телевизору. Но скрипки не было. Наверное, потому что мама давно умерла, а папа и сестра, которая была намного старше Левы, – оба высокие и массивные, словно памятники, которые изготовлял папа, – говорили о скрипке презрительно, как о глупости, которую некоторые вбили себе в голову.
По случаю приезда из Москвы старого папиного друга, тоже каменщика, в доме был накрыт стол и приглашены другие папины друзья-каменщики. Когда все положенные тосты были произнесены, гостям позволили немного отдохнуть от еды и питья. На принесенную из кухни табуретку папа поставил Леву. Ему полагалось читать стихи. Но вместо стихов Лева обратился к приехавшему гостю – толстому дядьке с красным лицом.
– Вы из Москвы? – робея, спросил его Лева.
– Ну, – кивнул дядька.
– Тогда скажите, пожалуйста, – вежливо, как учили в школе, попросил Лева, – вы должны знать…
Тут Лева замялся, а дядька весело фыркнул.
– Вот она, твоя провинция, Сёма, – сказал он папе. – Раз из Москвы, значит все знать должен.
– Ну да, ну да, – обрадовался такому пониманию Лева. – Скажите, пожалуйста, вы Гитлера ненавидите?
– Э-э-э, – протянул дядька и растерянно оглянулся на папу, – ну как все, конечно. А при чем тут Гитлер?
– Ну Гитлер – это так, для примера. Просто я тут подумал: если вы Гитлера ненавидите, то смогли бы его убить?
– Я? – Дядька окончательно растерялся и даже привстал, что при его комплекции далось ему нелегко.
Задавая этот простой, в общем-то, вопрос, Лева смотрел на приезжего дядьку чистыми, какими-то особенно пронзительными глазами. И дядька вдруг увидел высокий крутой обрыв над рекой, человека на коленях на самом краю и как тот в последней надежде плачет и старается ухватить край его одежды теплыми живыми руками… Дядька почувствовал отвратительный ужас от того, что должен был совершить, замотал головой и тяжело плюхнулся обратно на стул.
– Да как же, – пробормотал он, – это чтобы мне мальчишка вот так вот… Что значит – убить Гитлера? Почему? Руки у него теплые, главное! Это что, провокация? Семен, мы так не договаривались…
Что там было дальше, Лева не знал, потому что в этот момент папа опомнился, схватил его в охапку и унес в другую комнату.
* * *
Спустя несколько лет, когда Лева немного подрос, он обратился к учительнице литературы Светлане Ивановне:
– А можно вопрос про попа и работника его Балду? – спросил он как-то на уроке.
– Это ты про сказку Пушкина? – Светлана Ивановна неплохо относилась к Леве, а еще лучше к его папе, который на все праздники дарил ей разные дорогие подарки. Разговор этот случился весной, как раз перед праздником Восьмое марта, поэтому Светлана Ивановна была особенно благодушно настроена.
– Да, дети, – наставительно сказала она, – помните, мы с вами проходили Пушкина, «Сказку о попе и работнике его Балде»? Так что ты хотел спросить, Лева?
– Как вы думаете, Балда – хороший человек? – спросил Лева, глядя на учительницу своими пронзительными глазами.
– Ну да, поп был жадный, а Балда его проучил…
– А почему?!
– Ну-у, у Пушкина же ясно сказано: «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной…» – протянула Светлана Ивановна, благодаря большому педагогическому опыту предчувствуя какую-то неприятность.
– Вот смотрите, – сказал Лева, обращаясь к классу и подражая интонации Светланы Ивановны, – встречаются два человека, договариваются, что один будет работать на другого целый год за три щелобана. Ну то есть за три щелчка по лбу. Дешево, конечно. Но, заметьте, это Балда сам предложил! А потом, как стали рассчитываться, от первого щелчка поп до потолка подпрыгнул, от второго – глаза на лоб, а третьим Балда его убил… Семью без отца оставил. Ту самую, между прочим, в которой стал родным. И жене попа он нравился, и старшей дочери. А попенок, ну то есть маленький сынок этого попа, и вовсе его тятей, то есть папой называл. Ну, допустим, поп был жадный, но не убивать же его за это? Это же садизм какой-то!
Чутье Светланы Ивановны взвыло, как пожарная сирена, она метнулась к Леве, силой усадила его на место и потребовала полной тишины. Никто в классе не знал слова «садизм». Но по реакции учителки все решили, что это жуткое ругательство. Класс издевательски заржал, радуясь начинающемуся скандалу. А Светлана Ивановна растерялась. Она не ко времени ясно увидела оставшуюся без
