Загадки старых картин - Евграф Васильевич Кончин
Таково предание. А вот голос ученого, притом весьма авторитетного, — И. Э. Грабаря. В 20-х годах он исследовал произведение и восхитился его «совершенно исключительной историко-художественной ценностью». Более того, он определенно указал на сходство стиля замечательного памятника с киевскими мозаиками X–X! веков и «близость этого памятника эпохе Алимпия» (подчеркнуто мною. — Е. К.). Однако Игорь Эммануилович все же осторожно отнес икону к списку с более раннего печерского образца.
Что ж, согласимся, что «Свенская богоматерь» — копия, которую сделал Алимпий с какой-то более ранней работы. Но тогда, вероятно, настолько он ее переработал и переосмыслил, что без особой натяжки икону можно считать произведением Алимпия. Тем более что памятник несет на себе характерные (конечно, предполагаемые) черты творчества живописца, о которых и будет сказано дальше.
На доске изображена богоматерь, сидящая на троне с младенцем на руках. По сторонам трона стоят фигуры основателей Печерского монастыря Антония и Феодосия с развернутыми семитками в руках. Богоматерь — любимая тема Алимпия, что еще в начале нашего века верно подметили в своих книгах о древнерусском иконописании М. И. и В. И. Успенские. В частности, они имели в виду и свенскую икону. Образ Марии привлекал мастера потому, что она, по преданию, «приняла участие» в судьбе монастыря. Сказку привезли греки — строители Печерской Успенской церкви. Им якобы явилась богородица и повелела: «Хошу церковь себе возградити в России в Киеве...».
Доверчивый, видимо, болезненно восприимчивый мальчик жадно внимал сочинению своих учителей. Он рано лишился родительской опеки, материнской нежности и ласки. Великий трудолюбец, вызывавший преклонение современников волей своей, мощью своего искусства, он оставался добрым, а иногда и слабым человеком. Тогда ему хотелось материнских рук, слова всепонимающего и всепрощающего, ее доброго участия в делах и заботах. Столь истово он желал этого, что чудились его несколько расстроенному воображению «видения богоматери». Чувства свои и настроения художник вкладывал в образ Марии. Его произведения, «Свенская богоматерь» в том числе, звучат поэтому высоким, чистым, благоговейным гимном женщине — ее величию и державности, ее славе и радости.
О первых русских портретах
и о Несторе-летописце...
Если, предположим, Алимпий сделал копию «Свенской иконы» с какого-то раннего образца, то уж изображения Антония и Феодосия дописал, по-видимому, сам. Эти изображения, по мнению ученых, носят несомненный портретный характер. Чисто русские лица, притом весьма реалистичные и индивидуальные. Похоже, что художник писал их свободно, легко, увлеченно; он не оглядывался на византийские правила — ведь своих знакомых, русских людей писал.
Таким образом, перед нами первые живописные портреты русских людей, исполненные, безусловно, русским мастером. Почему, я подчеркиваю, «русским мастером»? Дело в том, что игумен Никон (тот самый, который в 1087 году обласкал молодого иконника Алимпия, да, видимо, и потом ему благоволил) и его преемники проводили резкую антигреческую политику. Киево-Печерский монастырь возглавил активную борьбу против засилья византийского духовенства. Лавра становится крупнейшим центром русской культуры, рассадником патриотических идей, прославления в литературе и искусстве Родины, ее сынов.
Поэтому легко предположить, что воссоздать образы столь почитаемых национальных авторитетов могли доверить лишь популярному русскому живописцу И конечно, из своей, печерской среды. Таким мастером, думаю, был Алимпий.
Правда, он появился в монастыре через десять лет после смерти Антония и Феодосия. Но осталось достаточно черноризцев хорошо их помнивших. Хотя бы тот же игумен Никон, один из замечательных представителей культуры Киевской Руси, личность колоритная, яркая, разносторонне образованная. Так не по его ли слову создавалась живопись «про русских людей»?
А может быть, мысль эту заронил художнику Нестор? Да-да, знаменитый летописец, выдающийся древнерусский писатель, автор замечательного памятника «Повесть временных лет», первого труда по отечественной истории, литературе. Они, наверное, были хорошо знакомы. Во-первых, оба постриглись в монахи Печерской обители почти одновременно: Нестор — в конце 70-х, Алимпий — в начале 80-х годов. Во-вторых, не могло не привлечь их друг к другу и то, что они оба были писцами: один — словом, другой — кистью. А ремесло живописца весьма почиталось в Древней Руси, пользовалось большим нравственным авторитетом Привлекало неизменно уважительное внимание и летописцев.
Связывало их, думаю, и то, что как Нестор, так и Алимпий неукоснительно придерживались печерских традиций и подвижничества. Оба приверженцы Никона, последователи его патриотических и просветительских идей. Летописец окончил свою всемирно известную ныне «Повесть...» в 1113 году, незадолго до кончины живописца. Незадолго, вероятно, и до своей смерти.
Предполагаю, что Алимпий читал мудрые и величавые страницы летописи, где самые проникновенные строки посвящены основателям монастыря, в особенности Феодосию. Не только знал их, но вдохновлялся в своем труде.
Не говорит ли еще о духовной близости художника и писателя такой многозначительный факт, что впервые имена их встречаются (думаю, что не случайно) в одном и том же древнем документе XIII века — «Киево-Печерском патерике». Поликарп, автор включенного в этот сборник велеречивого жизнеописания Алимпия, приводит и довольно пространный эпизод, говорящий о достопочтенности и благонравности Нестора.
Так переплелись пути и деяния двух выдающихся деятелей русской культуры.
О том, как развеялось древнее поверье
и как на смену ему пришло новое,
но не менее удивительное открытие...
Летописец Поликарп извещает, что другую Алимпиеву «чудодейственную» икону — «Владимирскую богоматерь», как национальную святыню, Владимир Мономах повелевает перенести в Ростов Великий и поместить в Успенском соборе. Пожалуй, ни об одном произведении печерского мастера столько не славословили, сколько о ростовской доске. Каких только невероятных волшебств ей не приписывали!
Подробно описывает икону, рассказывает об ее судьбе, повторяя известные сказки и легенды, ростовский знаток древностей своего города А. Титов в книге «Ростов Великий в его церковно-археологических памятниках», вышедшей в 1911 году Вторил ему В. Талицкий двумя годами позже в книге «Ростовский Успенский собор». Но в том же, 1913 году появилось издание, в котором об иконе говорилось нечто невероятное и трагическое... То был первый том большой серии иллюстрированных монографий «Русские города — рассадники искусства» под редакцией И. Э. Грабаря. Он был посвящен художественным ценностям Ростова и Углича. Автор этой книги Б. Эдинг написал там: «До 19 века в ростовском Успенском соборе хранилась величайшая святыня всей области — икона «Владимирской божьей матери», по преданию,
