Загадки старых картин - Евграф Васильевич Кончин
Очень «трудным» оказался портрет декабриста Александра Николаевича Муравьева — одно из значительных произведений Тулова. Он был сильно разрушен. Треть живописи отсутствовала на ветхом холсте, а то, что еще оставалось, было истерзано, искромсано сломами, большими трещинами — реставраторы называют их жесткими кракелюрами, губительны они для живописи. Вздувшаяся краска была очень слабой и осыпалась буквально на глазах.
Что было делать? И сохранили живопись таким способом. Теплый пятипроцентный осетровый клей с медом наносился на красочный слой с помощью пульверизатора, но его струя направлялась... вверх — клей легко опадал на живопись. Подсыхал. Потом его закрывали папиросной бумагой или полиэтиленовой пленкой и теплым утюгом осторожно прогревали. Постепенно опадали злокачественные вздутия, сравнивались и исчезали кракелюры, красочный слой становился живым, мягким, он мог благополучно перенести такую операцию, как дублировка холста.
К каждому туловскому полотну был свой индивидуальный подход, своя программа лечения. Пять лет кропотливого труда, поисков наиболее эффективных методов спасения картин понадобилось Гореловой, реставраторам Ларисе Ивановне Яшкиной и Алевтине Константиновне Севериной. Остальные сотрудники не остались в стороне. Очень помог заведующий Александр Александрович Зайцев, видный мастер реставрационного дела.
...Смотрел я на возрожденные полотна, восхищался как дарованием художника, создавшим прекрасные творения, так и завидным умением реставраторов, которые восстановили незаурядный русский талант в исконных его правах. Было бы справедливым, по-моему, если бы на этикетках картин рядом с именем автора указывали и фамилии реставраторов. Они заслужили такое соседство.
Что такое атрибуция!
Наконец, картины отреставрированы. Теперь Светлане Ивановне предстояло заняться не менее трудоемким и ответственным делом — атрибуцией.
Что такое атрибуция? Специальная область искусствоведения, которая означает определение времени, места создания произведения и, конечно, автора, если он неизвестен, его школу, «круг», а также тех, кого художник изобразил, Затем устанавливается значение и место произведения в истории изобразительного искусства. В «туловском» случае — в истории русской живописи первой половины XIX века.
Атрибуция — естественная и необходимая часть работы искусствоведа. Она непременно ставит какие-то вопросы творческого процесса, стилистики произведения, художественного метода и является как бы «высшим пилотажем» науки об искусстве, в котором полностью раскрываются способности исследователя, его умение мыслить аналитически и логически, умение предполагать, строить догадки и гипотезы.
Путь исследователя тернист, извилист и проходит зачастую в потемках, которые отнюдь не освещаются путеводными огнями. Он не отмерен километровыми столбами, поэтому здесь правомерны и ошибки, и досадные промахи, и длительный «бег на месте», и бесплодная погоня за миражами. И совершенно глухие тупики, когда почти уверяешься, что никогда не будут познаны эти «проклятые загадки», которые стали твоей судьбой и не дают ни сна, ни отдыха, ни покоя. Порой, когда не помогают ни рациональные выкладки, ни построенные с математической точностью расчеты, помогают найти истину кажущиеся поначалу фантастическими предположения или слишком смелые гипотезы. Тем более в искусствоведении. Здесь познание подчас основывается на характере восприятия, на особенном чутье, на интуиции, то есть на иррациональных свойствах человеческой психики, относящейся больше к области чувств, нежели разума.
Прекрасно сформулировал это удивительное, увлекательное, всепоглощающее и мучительное занятие Б. Р. Виппер. Он говорил: «Атрибуция — не чудо, не колдовство, но и не математическая задача. Она осуществляется чутьем, обостренным школой и знаниями; она основана на сочетании вкуса и глаза с твердо проработанными методами. Восторженное преклонение перед гениальной интуицией знатока столь же ошибочно, как и преувеличенное недоверие к точности атрибуционных приемов и достоверности атрибуционных выводов».
Но какое ни с чем не сравнимое удовлетворение испытывает ученый, когда его исследование, которое иногда длится многие годы, приводит, наконец, к подлинному открытию. Не важно, сенсационное ли оно и будут ли о нем еще долго спорить специалисты и литераторы, или же рядовой «кирпичик» в построении какого-либо теоретического или практического постулата искусствознания.
Атрибуция работ никому не известного Тулова, конечно, не ожидала громкого итога. Однако она неожиданно принесла более чем просто интересные результаты. Не только искусствоведческие, но также в познании декабристского движения и его деятельных участников. Ведь среди портретируемых оказался Александр Николаевич Муравьев — основатель первых тайных антиправительственных обществ — Союза спасения и Союза благоденствия, личность во всех отношениях замечательная. Оставил Федор Тулов нам и портрет его жены — Прасковьи Михайловны Муравьевой, урожденной Шаховской, одной из первых жен декабристов, последовавших за мужьями в Сибирь, разделившей с ним ссылку, изгнание, опалу и погибшей там же; портрет ее сестры Варвары Михайловны Шаховской, невесты декабриста Петра Муханова, также уехавшей в Сибирь; второй жены Муравьева — Марфы Михайловны — родной сестры Прасковьи и Варвары; фельдмаршала Фабиана Вильгельмовича Сакена, губернатора Парижа в 1813–1814 годах, члена Государственного совета; наконец, портрет молодого офицера, впоследствии недоброй памяти шефа жандармов генерала Бенкендорфа.
Поэтому портреты Федора Тулова, помимо несомненной художественной значимости, представляют собой и огромный исторический интерес, ибо они истинные документы эпохи. Более того, живописец неожиданно — правда, эта неожиданность кажущаяся— свел в своей портретной галерее людей, взаимоотношения которых, скрытые От нас отсутствием доподлинных сведений, вдруг открылись талантливой кистью. И проясняются какие-то смутные, неясные до сего времени мотивы их поступков, которые помогают правильней судить о важных фактах истории.
«В прочих...»
Но вернемся к личности Федора Тулова, к его биографии. Вернее, к тем скудным крохам, которые удалось отыскать Гореловой в литературе и в архивах, узнать из рассказов стариков и краеведов. Всего этого оказалось так мало, что биография художника еле-еле прослеживается слабой, подчас и вовсе исчезающей пунктирной линией. Мы не знаем годы его жизни, начало творчества, школу, внешность и личные привязанности... Судьба живописца остается тревожной и притягательной загадкой, ибо и личностью он был незаурядной. Личностью, формировавшейся в условиях тяжелых, трагических потому, что был он крепостным: в 1800–1840 годах, судя по созданным им портретам, принадлежал Шаховским, затем — Бенкендорфам.
Поэтому и вестей о жизни его и трудах почти не осталось. Он являлся собственностью «их сиятельств», «дворовым маляром», «Федькой» — о таких современники обычно не писали, не оставляли мемуаров, о них не хранили документов в фамильных архивах. Лишь редкие, небрежные строчки — «в прочих». Но даже подобных мимоходных слов не нашли о Тулове в огромном архиве Шаховских.
Сколько в музеях, особенно периферийных, хранится прекрасных картин, авторы которых анонимны лишь потому, что были они крепостными художниками. Но подчас история услужливо сохранила нам имена и звания тех, кто изображен на этих холстах. Порой эти «надменные потомки известной подлостью прославленных отцов» недостойны нашей художественной памяти, потому что «прославились» они злодейством, тупоумием, ничтожеством и развратом. Имена же художников скрыты от нас. Не знаем мы жизнь их
