Загадки старых картин - Евграф Васильевич Кончин
Федор Тулов? Такого художника в музее не знали...
Тяжелый случай
В Калугу я приехал по командировочным делам. Зашел в музей, и его директор, давняя моя знакомая Анна Васильевна Казак, рассказала о любопытном приобретении.
— А где же картины?
— В Москве. На реставрации во Всесоюзной Центральной научно-исследовательской лаборатории по консервации и реставрации музейных ценностей. Занимается нашими холстами искусствовед Светлана Ивановна Горелова.
В Москве я позвонил Гореловой.
— Да, картины Тулова у нас Хотите посмотреть? Вам придется подождать. Сколько? Ну года., два-три! Почему тан долго? Очень тяжелый случай!.
Кстати, лаборатория организация больше научно-исследовательская, нежели просто утилитарно реставрационная Она берется за работу лишь в случаях особо важных, особо сложных, когда требуется совершенно новая методика реставрации, новые препараты, иной, неиспробованный подход к «материалу», как здесь называют попорченные полотна. Калужские холсты неведомого Тулова как раз и оказались особо трудным «материалом» и гем заинтересовали ВЦНИЛКР.
Часто приезжал я в Новоспасский монастырь, на Крестьянскую площадь. Верх его колокольни и купола церквей видны еще от станции метро «Пролетарская». В одном из бывших храмов и расположился отдел масляной живописи лаборатории. Большой зал с низкими сводчатыми потолками, заставленный широкими столами, шкафами, стендами. А на столах лежат, стоят на специальных подставках картины знаменитых авторов и безвестных, нуждающиеся в незамедлительной помощи. У картин люди в белых халатах. И тишина, как мне показалась, благоговейная, когда не слышно шагов, когда говорят вполголоса; тишина, в которой даже телефонный звонок кажется посторонним, чуждым звуком. Еще запомнился запах, присущий лишь реставрационным мастерским, — запах краски, холста, дерева, пронзительных химикатов.
В одном из закутков зала — он огорожен был шкафами и выглядел крохотной комнаткой — втиснут стол Гореловой, у которого я и провел немало часов. В первый приезд, наконец-то, увидел туловские небольшие по размерам живописные картины. Удивился тому, что полотен оказалось не тринадцать, что прибыли из Калуги, а гораздо больше.
— Тем не менее все эти работы — туловские, — явно торжествует Светлана Ивановна.
— Где вы их разыскали?
— Неведомый Федор Тулов и для меня вначале был загадкой, — говорит она. — Кто же он, а главное — есть ли еще где-либо его произведения? Стала искать по музейным выставочным каталогам. И нашла в каталоге выставки русского портрета, которая состоялась в Петербурге в 1905 году, нашла, как автора семейного портрета Шаховских-Голынских. Узнала, что картина — в Историческом музее. Пошла ее осматривать — отыскала там еще три туловские работы. Ну, а дальше поступила так: поскольку художник имел отношение к Шаховским, то просмотрела их фамильный архив, который поступил в 1918 году из имения Белая Колпь, из-под Волоколамска, в Румянцевский музей. Ныне он хранится в отделе рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. Здесь мне повезло — наткнулась сразу на двадцать семь небольших его картин. Два портрета экспонируются в Смоленском музее изобразительных искусств — пришли туда из усадьбы Муравьевых в деревне Скугиреве Смоленской губернии. Два, как мне сообщили, находятся в Ленинграде, в Государственном Эрмитаже...
Набралось сорок восемь работ. Что ж, немало для одного художника! Но, разбросанные по разным хранилищам, спрятанные в их запасниках, туловские произведения были малодоступны и накрепко забыты. И наверное, долго еще пребывали лишь в «единицах хранения», если б не калужская находка, не заинтересованность работников калужского музея необычным приобретением и, конечно, не завидная энергия, с какой Светлана Ивановна Горелова взялась за розыск наследия живописца.
— Как вы опознали принадлежность этих полотен Тулову?
— Некоторые из них были подписаны живописцем. Правда, надписи подчас разбирались лишь под сильной лупой, может быть поэтому картины и считались анонимными. Другие, конечно, весьма предварительно, определяла по внешнему стилистическому сходству. Помогло также и то, что на холстах, принадлежавших Шаховским, фамилии портретируемых были указаны на оборотной стороне. Надписи сделал в середине прошлого века, вероятно, их владелец. Ну, а иные картины — их, к сожалению, было большинство — стали совершенно туловскими только после кропотливой реставрации и тщательного исследования. (Кстати, кое-какие из них до сих пор значатся «под вопросом»...)
Эти «иные» картины пришли в лабораторию в ужасном состоянии. Болезни их были застарелыми, хроническими. Поначалу сомневались, удастся ли некоторые вообще спасти. По крайней мере, обычными методами — вряд ли. Вероятно, надо было выработать какие-то другие, более действенные... Но какие?
Чтобы ответить на этот вопрос, холсты скрупулезно изучили с помощью различных технических средств. При посредстве рентгена определили характер авторского мазка, присущий письму лишь одного художника и никакому иному, — что-то вроде отпечатков пальцев. Узнали и о процессе создания произведения — это важно было для того, чтобы отличить первоначальную живопись от позднейших записей. Наиболее поврежденные места «осматривались» ультрафиолетовыми и инфракрасными лучами, которые, кстати, помогли увидеть и авторскую подпись, скрытую подчас грязью, почерневшим и разложившимся лаком. Микрофотосъемка в скользящем свете выявила невидимые простому глазу болезненные вздутия и отслоения краски. И авторский рисунок под живописью изучили с помощью специального прибора — электронно-оптического преобразователя. Исследовался состав красок, грунт, холст, лак. Диагноз заболеваний уточнялся и проверялся.
Лишь затем реставраторы приступили к укреплению живописного слоя, к расчистке его от грязи, лака, разных напластований и поновлений.
Показали мне великолепный, в первозданной свежести туловской темно-оливковой гаммы «Женский портрет», словно вчера написанный.
— Трудно, конечно, поверить, — говорит реставратор Лариса Ивановна Яшкина, — но когда он пришел к нам, то представлял собой грязную измятую тряпку, на которой с трудом проглядывалось какое-то лицо. Холст был без подрамника в прорывах и дырах. Вздувшийся красочный слой непонятно как еще держался на нем. Словом, шансов на восстановление почти что не было... Ну, а сейчас вы заметите следы тяжелых травм?
— Пожалуй, нет. — Я очень добросовестно осмотрел холст. — Как удалось спасти картину?
Не сразу и не просто. Долго возились с ней. Поскольку красочный слой еле держался на холсте, то любое резкое прикосновение могло еще больше повредить живопись. Так что отпадал привычный способ ее консервации, когда клеевой состав шприцем вводился в каждое вздутие. Да и злокачественных вздутий было не одно, не два, даже не три — почти сплошь они усыпали живопись. Поэтому реставраторы попробовали по-иному сохранить картину. Как? Холст с оборотной стороны пропитали теплым осетровым клеем, в который добавлялся так называемый «ксель» — химически активное вещество, способствующее лучшему проникновению клея через холст и грунт в попорченную отслаивающуюся краску. Таким образом, красочный слой скреплялся с грунтом и холстом. Клеевой состав заполнял трещины красочного слоя, который становился эластичным, мягким. Потом холст просушивали не слишком горячим утюгом
