Это захват, Пышка - Ольга Дашкова

которое я сам не вижу, но знаю, что оно есть. Она увидела. И поняла что это ее не ее.

— Хорошо, — мог выдавить из себя только это слово.

Кристина смотрела на меня еще секунду, потом вложила в мои руки остаток бинта. Смотрела прямо в глаза, без уклонения, без слез. Я смотрел на нее. На кудри которые выбились из пучка. На лицо которое я знал наизусть в девятнадцать лет и которое за несколько дней снова стало моим.

— Прощай, — тихо, ровно, как говорят когда слово стоит дорого и его не бросают в воздух. — Не ищи меня больше. Будь счастлив.

Не ответил и не потому что нечего было сказать. Потому что все, что я мог сказать, она уже слышала и все, что не сказал, не исправить словами прямо сейчас у этого крыльца. Повернулась и пошла по тропе.

Я смотрел.

Сапоги сорок второго размера шлепали по влажной земле. Она шла ровно, не оглядываясь, прямая спина, уверенный шаг, так она ходила всегда когда приняла решение и стоит в нем. Я знал эту походку наизусть.

За поворотом ждала машина. Я слышал как хлопнула дверь. Как завелся двигатель. Звук уходил. Становился тише, потом исчез за деревьями.

Я стоял и смотрел на пустую тропу. Рукой держала бок, кровь немного просочилась сквозь повязку, я чувствовал тепло под пальцами. Не критично, просто текло.

Посмотрел на кровь на ладони.

Она сделала то что сделала и ушла. Сама, без слез, с прямой спиной. Это был ее выбор — такой же как мой выбор пятнадцать лет назад на перроне. Тогда я уходил и думал что так правильно. Теперь она уходила и думала то же самое.

Мы похожи. Я это знал давно. Именно поэтому не удержал.

Мог удержать, она знала что могу и я знал что она знает. Но удерживать силой второй раз было бы не тем что я хотел. Я хотел чтобы она выбрала сама. По-настоящему, без багажника, без тайги которая убирает все пути к отступлению.

Пусть выберет.

Сел на ступеньки крыльца, тайга вокруг жила своей жизнью, шумела, пахла, где-то далеко стучал дятел, солнце стояло уже высоко.

Смотрел на тропу.

Думал о том как она читала вслух. О том как ее голова склонялась над страницей и голос менялся для разных персонажей и она сама не замечала что улыбается в конце хорошей сцены.

О том как она сидела на полу рядом со мной той ночью и не спрашивала ничего. О том как она перевязала меня сегодня, без жалости и без упрека. О том как она сказала: будь счастлив.

Кровь на ладони уже засохла, стала темной, почти черной на свету. Встал, зашел в дом. На столе стояли две кружки: ее, недопитая, и моя. На спинке стула висело красное платье. Она его не взяла.

Я взял кружку, сел за стол, смотрел на платье. Она выбрала. Это был ее выбор и я уважал его так же как уважают все настоящее, даже когда внутри все болит.

Пятнадцать лет назад я ушел с перрона и думал: год. Потом вернусь. Не вернулся.

На этот раз я никуда не уйду. Просто буду здесь.

Глава 18

Глава 18

Кристина

В машине пахло чужим одеколоном и кофе из термоса.

Я сидела на заднем сиденье и смотрела в окно. Первый мужчина тот, видимо был у них главным, вел машину молча, не задавал вопросов. Его работа заключалась в том, чтобы доставить меня в город, а не в том, чтобы болтать. Я была ему за это благодарна.

Остальные ехали в другой машине следом. Тайга закончилась через сорок минут. Началась трасса, я запоминала дорогу, даже не понимая зачем. Потом въехали в пригород, потом Кедровск — знакомый, обычный, с липами, кафе и мэрией, которую в прошлом году перекрасили в странный бежевый цвет.

Все было на своих местах. Город не знал, что меня не было неделю, ему было все равно. Я смотрела на улицы и думала о мокром весле с травой на лопасти, как стоит у стены без слов и комментариев.

Как Глеб достал его из ручья, принес и поставил. Потому что весло может пригодиться. Потому что он именно такой человек и делает то, что нужно, и не объясняет зачем.

Думала о детективе.

О том, как она читала вслух в пустоту и в какой-то момент поняла, что он слушает. И чем все закончилось: два слова, тихо, не оборачиваясь. Наше первое перемирие длиною в советский детектив 1987 года.

Думала голове Глеба у меня на коленях в ту ночь. О том, как я гладила его по волосам и беззвучно, только для себя, говорила ему все, что было у меня на душе, зная, что он не слышит. О шрамах на его теле в лунном свете.

О том, как он сказал: «Хорошо».

Одно слово, когда я сказала, что уезжаю. Не держи, не проси, не объясняй, а просто хорошо. И отпустил. И это было больнее всего, что он мог сделать, а говорил, что не отдаст и не отпустит.

Посмотрела вниз.

Сапоги сорок второго размера его деда, зеленые, советские. Его штаны на завязках и серая футболка «Турбаза Кедровая 1989». Красное платье осталось в доме на спинке стула. Фата с сердечками тоже осталась. Белая подвязка с розовыми цветочками, не знаю, где она, наверное, там же, в тайге.

Все, что осталось после девичника, осталось там.

Это была правильная метафора. Неудобная, но точная и юридически обоснованная, как сказала бы я сама в другой ситуации.

Отвернулась от окна.

Жанка ждала у подъезда.

Она увидела меня, вздохнула, сделала шаг вперед. Когда я вышла, она крепко обняла меня, без слов, без вопросов. Просто обнимала секунд десять. Потом отстранилась и посмотрела на мои сапоги, футболку, на мое лицо.

Ничего не спросила. Это было лучшее, что она могла сделать, и она это знала.

Дома приняла душ, долго стояла под горячей водой, смывая с себя тайгу, семь дней и все остальное, чему не было точного названия. Потом нашла в шкафу нормальную одежду, свою, знакомую, оделась, высушила волосы. Посмотрела на себя в зеркало.

Юрист Родионова. Тридцать четыре года. Невеста, свадьба через неделю. Зеркало не спорило.

Андрей пришел в восемь вечера.

Я ждала его, знала, что он придет, он из тех людей, которые приходят лично, а не звонят, когда это важно. Открыла дверь, он стоял в