Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев
— Мне даже завидно, что вы, Николай Иванович, замечаете там нечто для меня недоступное, — сказал Шелковников. — Быть может, у меня во временной тесноте притупился взгляд?
— Вон на ту рябину смотрю. От неразумного избытка плодов погибла лучшая ветвь.
Швейник повернулся к лейтенанту внимательным оком и усмехнулся.
— А вы философ.
— Как и вы, Павел Петрович.
И вдруг швейник широко улыбнулся какой-то внезапно пришедшей мысли.
— А теперь заинтриговали меня вы, — проговорил Портнов.
— Что ж, откровенность на откровенность… Лично вам не грозит судьба этой несчастной ветви.
— Я никогда не погибну от обилия земных плодов?
Теперь уже лейтенант с любопытством взглянул на внушительную устойчивую фигуру Павла Петровича в добротном черном костюме, на его сытое, гладко выбритое лицо. Даже с излишним любопытством взглянул. Чувствуя на себе пристальный взгляд. Шелковников попросил разрешения заняться своими записями по акту ревизии и скоро зашелестел страницами ведомости.
Не обилие ли запасенных материальных ценностей сделало его таким самоуверенным? Не тайное ли чувство обладания ими?
Перед самым окном мужчина из обслуги подметал двор. Двигал он метлою осторожно, будто жалел звонкие листья. Услышав крик тепловоза, пробегавшего под мостом, остановился в неподвижности.
В главной жизни — грохот, спешка: даешь план, даешь достаток, даешь удобства, даешь квартиры, больницы, классы для малышни! Даешь!
Вещи обвалом рушатся на человека. Есть старый телевизор — сдавай, продадим новой марки; есть старая стиральная машина — сдавай, доставим новенькую, нет денег, дадим в кредит! Пользуйся, голуба душа! Толстей! Мебельный гарнитур? Доставим на дом, затянем на помочах на двенадцатый этаж. Расставляй себе сервизы, книги, а хочешь, держи пустой. Даешь план товарооборота! У соседа ярче и толще ковер? Становись нз очередь, будет у тебя такой же толстый и яркий, а может, и лучше.
Уже некуда ставить и вешать? Добивайся квартиры просторней.
Учитывать, распределять, следить, оберегать стало труднее, чем производить.
Какой планктон для шелковниковых!
После скудных лет войн и опустошений, когда они довольствовались жалким воровством снеди из каптерок, их очам блеснула вдруг заманчивая идея поживиться, прибарахлиться, а может, и кое-что скопить впрок. Им уже и этого мало. Они уже хотят, чтобы сама государыня рыбка была у них на посылках. Лезут в институты, к дипломам, к пульту управления жизнью. Татьяна Шелковникова будет экономистом.
Начала допроса Портнов ждал с нетерпением. Хотелось поскорее проверить одну беспокоившую его догадку, о которую он сегодня утром больно ушибся. Пошел на завод, где три года назад работал Шелковников, чтобы ознакомиться с его личным делом, и внезапно узнал, что Павел Петрович служил здесь не технологом, как значилось в его трудовой книжке, а самым заправским кладовщиком со всеми атрибутами: сейф, ключ, сигнализация.
— А сигнализация зачем? — спросил Портнов у кадровика.
— Ну как же? Редкие металлы.
— Редкие?
— Чему вы удивляетесь? Мы перерабатываем лом редких металлов, со всего Союза везут. Отделяем один от другого. Аффинаж.
Из отдела кадров Портнов пошел к главному бухгалтеру.
— Зачем ревизию? — спросил главбух. — Мы каждый месяц проводим в цехе инвентаризацию. Можете ознакомиться с ведомостями.
Портнов ознакомился.
— У вас два года инвентаризацию проводили одни и те же лица. Разве это порядок?
Главбух с досадой оторвался от бумаг.
— Видите ли, товарищ, при учете редких металлов и готовой продукции после электролиза нужен особый навык. Поручать это дело всякий раз новым и случайным людям я не могу.
— Зачем же случайным? Поручите проверенным.
Главбух резким движением снял очки.
— Бы думаете, у меня их десятки? Я и так не выхожу отсюда вторую неделю, сижу до девяти-десяти.
— Бывают ли расхождения между анализами поставщиков и анализами вашей лаборатории?
— Абсолютная точность невозможна.
— И по металлам с примесью золота?
— Разумеется.
— И какому же документу верите вы?
— Нашему, конечно. У меня есть справка технолога. Мы строго по инструкции.
— Технолог — лицо заинтересованное. Там потери, там угар. Он отвечает.
Договорились, что ревизия будет начата через день-два. Главбух обещал заключить трудовое соглашение с каким-то пенсионером и выделить ему в помощь цехового бухгалтера. Портнов обменялся с главбухом телефонами.
Если прокурор узнает о новой ревизии, то от взыскания не открутиться. Эту ревизию следовало назначить давно. Личность Шелковникова нужно было досконально изучить еще в первые недели работы. Портнову здорово повезет, если Павел Петрович не наследил и на заводе.
Не заезжая в райотдел, Портнов созвонился с адвокатом и сразу приехал к Шелковникову, чтобы неприметно затронуть больную тему. Официальный предмет беседы он уже тщательно продумал и только ждал адвоката, как всегда опаздывающего. Он должен был участвовать в допросе из-за физического недостатка своего подзащитного.
Торопливые шаги адвоката лейтенант узнал, едва они послышались в гулком коридоре. Он бы мог отличить их среди десятка других. Вытащил чистый бланк протокола и стал заполнять «шапку». Беседу решил вести в самом скучном и унылом тоне. Для протокола.
Павел Петрович Шелковников, хоть и не был подвержен перепадам настроения, был рад приходу адвоката, рад возможности узнать о новостях из дома. О допросе он не думал. Он уже бессчетное число раз взвесил все, что предстояло сказать.
Он не рассчитывал убедить следователя в своей невиновности. Это было невозможно. Все доводы Шелковникова родились на глазах у следователя, он помнил каждый взгляд Павла Петровича, каждую паузу, каждую заминку при ответе, он был причастен к рождению самих ответов своими ехидными вопросами и ловушками, он прослеживал, как доводы Павла Петровича постепенно очищались от противоречий и несуразностей, приобретая правдоподобный вид, которого первоначально не имели. Следователь часто напоминал Шелковникову неудачные варианты его прежних показаний, впрочем, не попавшие в протоколы, ибо ко времени составления документа Павел Петрович сам замечал противоречия и устранял их.
Если бы теперь дело попало в руки другого следователя, он с чистой совестью отпустил бы Павла Петровича домой. Каждому мало-мальски сведущему юристу было ясно, что доказательств в деле недостаточно.
И поэтому вчера Шелковников отправил прокурору жалобу, в которой заявил следователю отвод.
Почти за четыре месяца они слишком много думали друг о друге, чтобы между ними был возможен какой-либо контакт.
Что этот молокосос понимал в жизни? Какие страдания вынес? Выпала ли на его долю хоть сотая часть тех мук, которые свалились на Павла Петровича? А муки эти начались с младенчества. Отец у него был мотылек, бросивший мать еще до рождения сына. Он оставил им только звучную фамилию.
Сын не мог верить в справедливость людей, если с ним так мог поступить самый близкий человек. Мать любила сына и жалела. Но мать — другое дело. Он был частью ее самой, долго питался ее
