Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис
Как муравьи, в поту и в крови, тащили – будто он свой.
И вот он лежит у нас в блиндаже, что рыба на берегу.
Врач прибежал – плечами пожал: «Помочь ничем не могу».
Мы сразу уселись в карты играть – по полу ляп да ляп,
И слушали немца предсмертный хрип, похожий на гулкий храп.
Перевязать – не нашлось бинтов; тускло светит фонарь;
Почти не видно ни мокрых стен, ни мрачных небритых харь;
На вшивой соломе резались в бридж, стараясь не мухлевать;
Плох ли, хорош – он проклятый бош, нам на него плевать.
В карты дулись, ругаясь, дрожа во тьме сырой и гнилой;
По крыше нашего блиндажа шаркала смерть метлой.
Хо-хо! Я выиграл, банк смахнул; встал, потянулся слегка;
От спёртого воздуха всласть зевнул, решил найти огонька;
Прикуривать стал от ближней свечи – под нею валялся бош,
С белым лицом – мертвец мертвецом, взгляда не оторвёшь.
Стою, гляжу и под нос твержу: надо же – сам не рад.
Раненый бош на меня похож, будто родимый брат.
Увидишь такое, я вам скажу – враз потеряешь покой.
Как будто это я сам лежу с пробитой насквозь башкой;
Вот только серо-зелёный цвет шинели – не как у нас,
Мозгов почти половины нет, и начисто выбит глаз;
Губы чернели, щёки как мел, и на виду у всех
Грудь ходила – свистел и хрипел, словно кузнечный мех.
Да будь он проклят! Совсем как я – кольцо на правой руке;
На шее точно такой медальон висит на грязном шнурке;
С одной стороны там портрет жены, с другой его стороны —
Детские лица, сквозь кровь и грязь почти совсем не видны;
Три девчушки – кудри как шёлк, губы как лепестки, —
Сели в ряд, смеются, глядят, так далеки-близки.
Сказал я: «Ты меня обошёл – троих успел произвесть».
И тут мне стало нехорошо – так, что пришлось присесть.
Радости мало – то знает любой, кто с войною знаком, —
Видеть, как смята Господня тварь в грязный кровавый ком;
Радости мало – предсмертный хрип слышать в его груди;
То участь его… А каково оставшимся позади?
Прошёл сквозь боль до небесных врат – кончен солдатский труд;
Кто любит его и ждёт назад, с ним вместе не раз умрут.
Я снова сел за карты скорей – не доиграл до конца,
Думал и думал про трёх дочерей, оставшихся без отца.
Всего лишь немец – вражина, гад; рискуют все головой —
Но я всё равно был бы очень рад услышать, что бош живой.
Немцем меньше – что за дела? Но всё ж на душе покой:
Пулю, что череп ему снесла, послал не своей рукой.
Трефы не козыри, говоришь? Прости меня, старина;
Ошибся, задумался о другом… Какое дерьмо – война!
Перевод А. Кроткова
Grand-père
Лазарет посетив, генерал
Прямо к месту пришел моему.
«Храбрый парень, – он мне сказал, —
Дай, я руку пожму».
Поднял правую руку я —
Мне исполнить приказ надлежит.
Только то не рука – культя,
Ужасающий вид.
«Велика победы цена.
Вижу, плохо дело твое.
Ну так левую дай, старина,
Мне ты вместо нее».
Одеяло пришлось приподнять,
Показал другую, но вот
Эта тоже, сестре под стать,
Вся – ужасный урод.
Поглядел тогда генерал,
Поглядел на обе руки,
Наклонился и поцеловал
Сразу в обе щеки.
От смущения был сам не свой,
Я стеснялся своих катастроф…
Мне сказали (а я слепой):
«То Grand-père был, сам Жоффр»[27].
Перевод А. Триандафилиди
Сын
Под небом Девона расцвел мой мальчик, юный цвет!
Торопким шагом он ушел, а я смотрела вслед.
Он златовлас, а я седа, ему бы жить да жить.
И чем теперь в мои года осталось дорожить?
Веселый, гордый человек, он солнце в сердце нес
И вместе с ним ушел навек – глаза тусклы от слез.
Смотрю: опали листья все, зима придет люта.
Мой мальчик в солнечной красе, и с песнею уста…
Вот на закате с ним вдвоем у очага сидим,
По речке Грёзе мы плывем к стране Вообразим.
Ах, милый, всё бы мне отдать за миг, за миг один,
Чтоб золото твое прижать к снегам моих седин!
Когда я на огонь гляжу, мне чудится – сынок,
Бегу к нему, его держу, задорный голосок;
То сверток ласки и любви, лепечущий без слов;
И с края света позови – услышу сердцем зов.
Одна и та же мысль, горька: достойно ли погиб?
Да, прибыль славе велика, горжусь и прячу всхлип.
Слезами мир нам покупать и кровью сыновей,
Так будем их благословлять за счастье мирных дней!
Я знаю: спит в чужом краю, и наспех погребен;
Отдал в расцвете жизнь свою, но нет, не умер он.
Я вижу в Девоне зарю – ко мне поник на грудь.
«На всё, – с улыбкой говорю, – Господня воля будь!»
Перевод А. Триандафилиди
Баллада о солдатской трубке
Сгорбясь в землянке у огонька,
Трубку свою курю;
Яд и отрава – от табака,
Верно вам говорю.
Яд и отрава – едина слава,
Трубка, сигара – суть одна.
Тот, кто должен пасть —
Пусть покурит всласть,
Без того война не война.
Как нажрусь от пуза – аж пряжка торчком, —
Непременно побалуюсь табачком.
