Журавушки - Михаил Иванович Смирнов
Шурка любил здесь бывать. Приезжая в деревню, обязательно уговаривал деда, чтобы сходить к речке, разжечь костер, посидеть возле него, поглядеть на ночное небо в звездных россыпях, послушать, как в ночи ворохнется сонная птица, поглядеть на спокойную речную воду, словно и она, уставшая за долгий день, решила отдохнуть.
А еще он любил притулиться к старику, отмахиваясь от едучего дыма, слушать неторопливую речь деда Павла, редкий раз отвечать на его вопросы, но больше всего им обоим нравилось сидеть в тишине, смотреть на отражение звездных россыпей на темном бархате ночной реки, рассуждать о чем-либо или сидеть молчком и думать. О чем? Да обо всем и о жизни – тоже. Два таких разных по возрасту, но одинаковых человека. У одного жизнь уже заканчивается, а другой только входит в эту самую жизнь, а думают об одном и том же…
Шурке нравилось слушать рассказы старика. Прижмется к нему, притихнет и готов до утра просидеть, слушая неторопливую, хитросплетенную речь старика. Он, как баба Таня, неторопливо цеплял словечко за словечко, редкий раз останавливался, чтобы прикурить и пыхнуть едучим самосадом, а потом прокашляется и снова продолжает о чем-либо говорить. Но в основном он рассказывал про жизнь и сравнивал её с речными водоворотами, которых было множество на реке. Ткнет, бывало, пальцем, мол, глянь, Шурка, вон кружится людской водоворот.
– Дед, а куда они плывут? – спрашивал Шурка и всё пытался в ночной тьме рассмотреть этих людей – пылинок.
– Как куда? У каждого свой путь. У кого душа светлая и чистая, того рано или поздно, но прибивает к пологому берегу, и они выбираются на берег и остаются там. А другие, кто торопится жить и лезет по головам, такие люди попадают в воронку и оказываются на самом дне этой жизни, а вот смогут ли они подняться на поверхность и выбраться на берег, этого никто не знает… Понимаешь, Шурка, жизнь – это как речной водоворот, – раскуривая самокрутку, сказал дед Павел и поморщился, когда едкий дым попал в глаза. – Эть, зараза какая! Дерет-то как, аж слезы выбивает! – Он протер глаза, мотнул головой, гулко кашлянул, и тут же в ночной тиши испуганно зашлепала рыба по поверхности. – О чем я говорил? – Он помолчал, вспоминая, а Шурке не хотелось напоминать, он лишь покрепче прижался к деду (ему было тепло и спокойно на душе) и молчал, дожидаясь, когда дед опять начнет рассказывать. – А, вот о чем… Вот представь, Шурка, что наша жизнь от первого и до последнего дня – это речной водоворот. И на твоем пути много людей встречается. Всякие! Хорошие и плохие, добрые и злые, щедрые и скупые – разные! И каждый из них кружится в своем водовороте, но в то же время все соединены в один большой водоворот, называемом жизнью. И с первого своего дня ты попадаешь в него, но каким ты станешь – это зависит не только от тебя, но в первую очередь, пока ты еще малец и душа твоя не окрепла, за тебя отвечаем мы, как отец с твоей матерью, так и мы с бабой Таней. И что мы вложим в твою неокрепшую душу, то впоследствии и прорастет. Ну, а дальнейшая твоя жизнь – это зависит лишь от тебя одного.
Дед Павел неожиданно замолчал. Закряхтел, доставая самосад. Скрутил цигарку, прикурил – сразу пахнуло едким дымом, гулко кашлянул, и от этого кашля бросилась врассыпную рыбья мелочь, захороводили звезды на поверхности реки, но вскоре успокоились. А дед Павел сидел, смотрел на костер, на ночную притихшую реку, молчал и прислушивался к ночным звукам.
И Шурка молчал. Он не приставал к деду с расспросами, а сидел и ждал. Знал, что рано или поздно, но дед Павел снова станет рассказывать, а пока ему не нужно мешать.
Дед Павел поплевал на заскорузлую ладонь. Потушил об нее окурок, бросил в костер, отряхнул руки, полез в карман, достал потертый кисет и вслед за ним вытащил сложенную много раз старую пожелтевшую газету с потертой бахромой по краям. Оторвал кусочек. Насыпал на него крупный рубленый самосад. Ловко скрутил цигарку, несмотря на шишкастые пальцы. Прикурил и выпустил облако дыма, которое цеплялось за густую неухоженную бороду, пытаясь удержаться за нее, но порыв ветра подхватил его и принялся развешивать на ветвях густого кустарника, а потом вообще утащил за собой в ночную непроглядную тьму…
Шурка не мешал ему. Зевнув, он подтащил охапку травы поближе к старику, улегся на нее, прикрывшись большой фуфайкой, всё же осень не за горами и ночами было прохладно, заложил руки за голову и молчал, не нарушая тишину.
Он лежал на спине, смотрел в иссиня-темное ночное небо, на котором сверкала, перемигиваясь, огромная звездная россыпь. Дышал духмяным запахом травы, задерживал в себе речной свежий воздух, терпкий запах влажной земли, которого в городе не встретишь, а здесь вот он – вокруг тебя, а может, ты внутри него – Шурка не знал, а может, не задумывался, потому что он думал, что всегда так должно быть и никак иначе.
Шурка лежал на духмяной траве и прислушивался к своей душе, и всё пытался представить себя пылинкой, маленькой частичкой, как дед Павел называл людей, которые несутся в людском водовороте жизни.
Он смотрел в темное ночное небо в звездных россыпях. Переводил взгляд на реку, где отражались мириады звезд. Прислушивался к ночным звукам: где-то ворохнулась птица спросонья и захлопала крыльями, ей вторила другая, но вскоре затихли, успокоившись.
Слушал, как в ночной тиши хищник гоняет рыбью мелочь – сеголеток. Прислушивался к деду, который снова взялся о чем-то рассказывать и пытался представить себя, пылинку, в огромном людском водовороте этой жизни.
И завтра, когда наступит вечер, Шурка уговорит деда, и они опять уйдут на речку. До утра будет гореть костер. Дед Павел станет курить свой нескончаемый… А потом старик замолчит. Будет сидеть, курить свой едучий самосад, смотреть на
