Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков
Разглядев старика с посохом, идущего от Лавры, все трое пришпорили коней.
И вот уже они остановились перед ним. Кряжистый старик, похожий на старого медведя, был в середине; сутулый, в красном кафтане, с окладистой седой бородой и при мече. Он посмеивался. «Этого и в гроб с оружием положат», – с улыбкой подумал летописец. Старика сопровождали молодой мужчина и девушка. Она – темноволосая, смуглая, с чуть раскосыми глазами, в вышивной ермолке, с луком за спиной и кинжалом у пояса. У седла – несколько куропаток и заяц. Охотница! Молодой мужчина – русоволосый и улыбчивый, тоже при мече и кинжале. Все как и положено воинам.
Девушка, едва подъехав, спрыгнула с коня, бросилась к старику, крепко обняла:
– Деда! – расцеловала его. – Милый мой! Год же не виделись!
Уже со слезами на глазах, он взял ее за плечи, прижал нежно и горячо, отстранил, оглядел с восхищением.
– Краса моя, Машенька! Ой, краса! И грозная какая!
– Да какая всегда, – засмущалась та.
Уже спрыгнул с коня молодой воин и, дождавшись очереди, тоже обнял старика:
– Дедушка, дорогой, – троекратно поцеловал он летописца. – Вижу, жив и здоров. Как же рад видеть тебя…
– Здравствуй, Иван, – весело сказал монах-летописец, – хорош! Воин! – и перевел хитрый взгляд на мощного старика: – Ну, а ты, великий богатырь? Сходить с коня будешь? Или так в седле и останешься?
Кряжистый старик на рыжем скакуне покачал головой:
– Да слезу, слезу, не думай… Тяжеловато садился, но сумею…
Похлопав коня по шее, мол, тихо стой, не рыпайся, он аккуратно спешился.
– Спина только ноет, как деревянная, а так я молодец молодцом. Хоть завтра в бой пойду. Или с девками в баню!
Они обнялись с монахом-летописцем.
– Здравствуй, Добрыня Никитич, как же рад видеть тебя…
Летописцу исполнилось шестьдесят пять, старому воину – восемьдесят. Но он и впрямь, если забыть о хворой спине, держался молодцом.
– А как я-то рад, Митька, – усмехнулся старик. – Прости: святой отец! Вывезли меня из имения моего внуки твои, выманили, спасибо им.
– А свои-то внуки, Добрыня, есть у тебя? Девок-то у греховодника прорва была.
– Ты чего при юных-то, а? – с укором кивнул он на Ивана и Марию, которые глаза долу опустили, но едва сдерживали смех. – А еще чернец!
Все были наслышаны о богатыре Добрыне Никитиче. Молва о нем далеко расплескалась, никаких берегов не хватит.
– Я хоть и чернец, но в доброй памяти, – ответствовал летописец. – Ну да ладно, богатырь, пристыдил!
– Мои внуки, точно зайцы, по всей Руси бегают, и несть им числа, – со знанием дела заметил Добрыня. – И у татарвы, и у молдаван, и в Литве тоже – прыг-скок. Так-то. Ну а чтобы тебе спокойнее было, скажу: живут у меня в имении десятка полтора внучат, только по именем я их запомнить уже не возьмусь. Разве что первую пятерку, кто постарше. Так что, Митька, можешь скалиться, если хочешь, но оставил я потомство на белом свете.
– И то хорошо, – рассмеялся летописец. – Будет кому Русь защищать. С гостинцами, как я погляжу? – взглянул он на поклажу.
– Ну так? В седельных сумках у нас и вино и снедь. Так что попируем на пригорке, да? Позволит ради такого случая тебе Господь Бог побаловаться немного?
– Ради такого случая позволит, – кивнул монах-летописец.
Добрыня кивнул:
– Василия Дмитриевича, великого князя, помянем. Десять лет, как его нет. И всех остальных, кто был нам люб и дорог.
– Обязательно помянем, – согласился летописец. – Идемте, есть тут хороший пригорок, недалеко, я там частенько сиживаю, когда думу думаю и былое вспоминаю. Там вяз особенный, так похожий на дерево Авраама.
И они двинулись, ведя лошадей, вправо от дороги, по высокой зеленой траве.
– Что нынче в Божьем мире-то происходит? – спросил летописец. – До нас только слухи доходят. И всяк на свой лад доносит.
– Да что происходит, – вздохнул Добрыня Никитич. – Великий князь Василий Васильевич с князем Василием Юрьевичем уже два года дерут друга, как разбешенные коты. То Васька Галицкий Москву возьмет, то его из Москвы выбьют, то он в Вологду убежит и оттуда с новыми ратями явится и вновь по лбу получит. Уже два года эта чехарда тянется с того дня, как наша великая княгиня пояс Дмитрия Ивановича с Васьки сорвала. Не видел я этого – и слава Богу. – Добрыня мрачно усмехнулся: – Василия Васильевича вконец озлобили. А всего двадцать годков ему! Говорят, норовом переменился совсем. Только о мести и крови мечтает. А такой смирный мальчишка при отце-то рос. Тихий. И ни конца этому не видно ни края.
– Об этом мне еще только предстоит написать, – кивнул монах-летописец. – Больно будет, но куда деваться.
– В прежние бы времена и мы не упустили случая вмешаться, а, святой отец?
– Именно – в прежние. Дай Бог, теперь и без нас разберутся.
– А как Ванька на тебя-то похож, – сменил тему старик богатырь. – Все дивлюсь: как две капли воды. Ну, когда ты молод и красив еще был, пока на старую седобородую кочерыгу не стал похож.
И вновь все засмеялись – остер был Добрыня Никитич на язык.
– А Мария на бабушку похожа, – кивнул на внучку летописец.
– Ее кровь, степная, – согласился Добрыня. – Тоже смотрю и дивлюсь. А как бьет из лука-то! Сам видел: белку в глаз со ста шагов.
– Да, это кровь, – кивнул монах-летописец.
Внучка оглянулась на деда – смуглая, тонкая и сильная. Улыбчивая. А как сверкали яхонтами черные раскосые глаза! Сколько раз, когда она подрастала, он называл ее другим именем. С языка срывалось. И часть крови и сердца взяла внучка от бабушки, и часть ее души. И назвали ее в честь бабушки, которая в те же семнадцать лет получила при крещении в далекой Литве второе имя.
– Что, деда, так смотришь? – весело хмурясь, спросила она.
– Хочу и смотрю, милая.
– Ладно, – опустила Мария глаза.
– «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь», – нараспев произнес летописец. – «Она пламени сильнее, и стрелы ее огненные. Никакие воды не потушат любви и реки не зальют ее. И если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением».
– «Песнь песней царя Соломона», – сказал начитанный Иван. – Верно, дедушка?
– Верно, милый, верно… Машенька?
– Да, деда?
– Смотрю я на тебя так внимательно, потому что жизнь ты моя. Потому что насмотреться не могу. И я смотрю на тебя, и Господь смотрит, и бабушка твоя смотрит с небес – только смотрит
