От Дзена до Нейрона: как улучшить свою жизнь, используя нейронауки Запада и мудрость Востока - Александр Демкин
– Погоди, ты китайский, что ли, учить начал? – Андрюха, кажется, был уже готов поверить во всё что угодно.
– Пока что нет: я такое не выговорю, – но вот иероглифы их – это нечто. Я всё сидел в этой чайной, разглядывал и не мог оторваться. Ничего не понятно, но очень красиво, как будто ритм в них какой-то особый. И не рисунок, и не буква, и не знак – всё сразу. Разговорился с людьми и узнал, что можно заниматься каллиграфией, и не зная языка. И пошёл я попробовать. Мне курсы насоветовали.
– И прямо пошёл? – не унимался Андрей.
– Нет, сразу я не пошёл, – помолчав, ответил Сергей и налил себе чаю из термоса. – Я ж «нормальный», а нормальные люди тридцати семи лет от роду, во всяком случае, в моей тогдашней картине мира, после работы идут расслабляться в бар или проверяют уроки у детей. Самые сознательные идут в спортзал. В выходной день занимаются домашними делами или едут на дачу, если погода позволяет. Они не идут возить кисточкой по бумаге, тем более что ни кисточки, ни бумаги у меня тогда не было. Но мне, веришь ли, несколько раз снилась вся эта каллиграфия, и я просыпался и думал: «Может, всё-таки сходить? Сколько той жизни… Стоит это недорого». Позвонил туда, и мне сказали, что приносить ничего не нужно: у них всё есть. Вот так, спустя месяц терзаний, я и пошёл.
– А я не очень-то и удивлён, – вдруг заявил Алексей. – Ты ж в «художку» ходил и не бросил, в отличие от меня. Значит, искусство тебе не чуждо, особенно – изобразительное. Я уверен, что у тебя хорошо получается.
– Да ты знаешь, оказывается, что художественное образование тут не очень-то и помогает – всё равно надо учиться заново. Но какое-то представление о центре тяжести, композиции, да, наверное, у меня осталось.
Витя оглядывал стены Серёгиного домика, обшитые «вагонкой». Поверх неё красовались пришпиленные кнопками полотнища – мелкие, словно иглой нацарапанные ряды убористого китайского текста.
– А ты понимаешь, о чём ты пишешь? Ну мне было бы странно писать бог знает что только потому, что красиво выглядит…
– Ты знаешь, сначала мне это тоже казалось странным, но среди тех, кто ходит заниматься каллиграфией, есть те, кто знает китайский, есть даже профессиональные востоковеды, и всегда можно спросить. И оказывается, что там столько всего интересного: стихи, фразы философские. Сидишь, пишешь и думаешь об этом. Копируешь какого-нибудь знаменитого китайского каллиграфа, прямо буквально повторяешь движения его руки – и словно становишься им, дышишь в его ритме, ощущаешь, что он был за человек…
Воцарилось молчание. Всё происходящее до того не вязалось с Серёгой, которого они знали с пятого класса школы, что Кирилл, наконец, не выдержал:
– А мне вот что интересно. Юля твоя как к этому относится? Вы же вместе со школы, и она такая у тебя… земная, что ли. Вкусно готовит, любит потанцевать, потусить с подружками, а ты вдруг в возвышенное ударился.
– Я сначала думал, что она пальцем у виска покрутит или смеяться будет. До какого-то момента мои домашние же ничего не знали: Юлька часто ходила тусоваться с подружками по магазинам по субботам, дети были в спортшколе, а я шёл на свою каллиграфию. И, в общем-то, не надо было рассказывать, куда я хожу. А тут вот что произошло. Начались школьные каникулы, и мы стали выходные проводить с семьёй. Мне было как-то неловко оставлять их на полсубботы, и пару занятий я пропустил. И когда пришёл потом, то словно всё забыл – перестало получаться. Мучился я, мучился и понял, что надо дома заниматься тоже, если я хочу прогресса. Поговорил с учителем, купил бумагу, кисть, жидкую тушь и притащил это домой. Юля смотрела с большим интересом, даже выпросила попробовать пописать, но ни разу не посмеялась надо мной и как будто даже и не удивилась совсем. Сварила мне суп, оставила в покое и отчалила к своим девкам в кино. И ни разу за следующие полгода я не услышал от неё: «Зачем тебе всё это?», «Только деньги тратишь», «Лучше бы обои переклеил». И я понял, что многого все эти годы не замечал. Это была лучшая суббота за много-много лет. Я просто сидел, пытался копировать Ван Сичжи, пил чай, периодически ходил на кухню есть Юлькин суп (сам не заметил, как уговорил целую кастрюлю), – и всё… Кирюх, ты чего приуныл?
Кирилл и в самом деле выглядел каким-то подавленным, словно внутри него была какая-то борьба.
– Да ты понимаешь, Серёг, 20 лет мы встречались здесь все вместе, выпивали, куролесили, веселились. А теперь мне вдруг стало страшно, что это закончится, что ты станешь, как наш одухотворенный Костик. Процесс уже пошёл: вот, например, эти тряпки восточные. Потом выяснится, что ты мясо не ешь, вино не пьёшь, потом начнёшь нас убеждать бросить всё и начать жить во благости. И конец нашей компании!
Серёга смотрел на Кирилла примирительно:
– А кто тебе сказал, что я собираюсь отказываться от своих привычек? Костик был юн и горяч, и потом, это же было так модно в годы нашего студенчества – быть не таким, как все. Кстати, я с ним тут созванивался: самый обычный парень, во второй раз женат, третий ребенок недавно родился, работает в IT. Полчаса мне рассказывал, какая у него потрясающая работа, слова вставить не давал, и в этом он не изменился. Очень увлечённый человек! Но я-то уже взрослый. Я знаю цену многим вещам и не готов бросать то, что доставляет мне удовольствие. Можно же просто сочетать их. Между прочим, китайские поэты практиковали совместное сочинение стихов и сакральное винопитие.
При этих словах все оживились.
– Совершенно не обязательно становиться правильными занудами. Китайцы знали толк в развлечениях, просто это были утончённые развлечения. Главное – не переусердствовать, как Ли Бо, который утонул, напившись
