Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Когда я был еще мальчишкой, старший брат часто читал вслух стихи. Особенно он любил запрещенного в ту пору Бродского.
…как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.
Я был впечатлительным подростком. Эти строчки навсегда поразили меня своей горькой обреченностью: как будто будет… Такой, наверное, видят свою жизнь после победы погибшие на войне солдаты. Яркий, бесконечный, как поле, летний день – и беззаботная тишина… Так вот, такого у меня никогда не было. Как я уже говорил, судьба отделывалась от меня только мелкими подачками.
Но когда я приехал в Нью-Йорк, все стало еще хуже. Как многие, я мог выучиться на бухгалтера или помощника аптекаря. Наверное, тогда жизнь потекла бы размеренно и спокойно. И я уже собирался было найти подходящие курсы. Но тут со мной начало твориться нечто необъяснимое.
Вдруг стали открываться какие-то невероятные возможности жить богато и интересно, заниматься чем-то столь непохожим на ежедневные походы на скучную работу, что просто захватывало дух. Эти возможности неизменно обещали в самое короткое время и свет, и славу, и удачный день, и вдоволь хлеба…
Ну например, неожиданно находил меня человек, владевший целым телеканалом, который предлагал мне, недавно приехавшему из России, вести цикл передач под условным названием «Свежим глазом». И полагались мне за это такие деньги, по сравнению с которыми жалование бухгалтера казалось ничтожной подачкой.
Потом случайно знакомился я с другим человеком – богатым владельцем сети домов престарелых. Ему так нравилось, как я рассуждал о социальном устройстве в крупных государствах мира, что он тут же предлагал мне должность куратора всех, как он называл их, своих «объектов» с такой достойной зарплатой, что я даже поперхнулся кофе, который в тот момент отхлебнул.
Потом звонила некая дама, которая слышала обо мне от общих знакомых. Ее американский муж-миллионер собирался затеять съемки шпионского фильма, и требовался серьезный консультант по канувшему в небытие Советскому Союзу. Дама была уверена, что я – идеальный кандидат на эту должность…
Всякий раз эти разговоры кончались ничем, оставляя после себя разочарование, неотвязное, как изжога. И всякий раз я давал себе слово отказываться от любых соблазнительных предложений и искать скромное, но верное пропитание. Но судьба, как недобрая женщина, играющая с влюбленным мальчишкой, не отпускала меня от себя, тешась моими восторгами и разочарованиями.
Вскоре появлялся новый соблазн, перед которым я опять не мог устоять. И хотя понимал, что, скорее всего, и этот проект окажется болтовней, фата-морганой, не мог уже думать ни о чем другом… Ну почему, спрашивается, именно меня находили эти пустые безответственные люди, почему именно мне обещали они золотые горы? Ведь я не искал их и ничего у них не просил! Не знаю… Возможно, они угадывали во мне мечтательность и отвращение к рутине. Но абсурдная вера в «свет и славу» сделалась для меня наркотиком. Да что там, хуже, чем наркотиком.
В результате я метался, пытаясь найти хоть какие-то деньги, чтобы дожить до момента, когда наступит тот самый удачный день, и, вопреки очевидному, верил, что уж в этот раз… Я уже не мог представить себя в роли обычного человека, которым на самом-то деле безусловно являлся, не мог искать обычную, но постоянную работу и жил только надеждой, великой надеждой игрока…
Я стал больше спать… вероятно, началась депрессия. Очень скоро я уже почти не вставал с постели, научившись уходить от ненавистной действительности в сновидения. Подспудно я понимал, что однажды могу не проснуться, и это не пугало, а радовало меня. Кто знает, может быть, умереть – это просто уйти в какой-нибудь из своих снов…
А потом я стал видеть не обычные сны, а целые истории, никакого отношения ко мне не имевшие. Как будто кто-то, неизвестно с какой целью, показывал мне фильмы о совершенно незнакомых и, по-моему, не совсем нормальных людях. Их истории порой наполнялись каким-то потаенным смыслом, а иногда ничего, кроме недоумения, не вызывали. Но все равно были яркими и запоминающимися. После некоторого колебания я решил их записать. А записав, показал кое-кому из приятелей. Потом меня пригласили в гости, где я познакомился с Матильдой. Оказывается, она прочла мою рукопись и почему-то нашла ее талантливой. Теперь она называет меня писателем и предрекает большое будущее, хотя сам я в него не очень верю. Она ведет себя со мной, как любящая женщина. Но этому я тоже не верю. Я теперь вообще ничему не верю… Это Матильда уговорила меня предложить рукопись одному известному журналу. Вот, собственно, и всё.
Ну и, как принято говорить, все эти истории придуманы от начала до конца, а всякие совпадения случайны.
Выстрел
Тем утром Петр Моисеевич проснулся, как просыпался в последние лет пятнадцать, около пяти. Он встал и, осторожно ступая босыми ногами по плашкам паркета, отправился в туалет. Петр Моисеевич точно знал, что жена на соседней кровати тоже проснулась и теперь молча копит гнев, чтобы потом обвинить его в черствости и нежелании думать о других. Так начиналось почти каждое утро в эти самые последние пятнадцать лет. Когда он вернется в спальню, жена раздраженно спросит его, почему нельзя было не шуметь. А он не менее раздраженно ответит, что и так крался по собственной квартире, как вор…
Петр Моисеевич понимал: вроде бы беспричинное раздражение жены, да и его собственное, – давнее, не сегодняшнее. Оно накопилось за многие годы совместной жизни. Хотя причина все-таки была. Она скрывалась там, в далеком прошлом. Конечно, ни он сам, ни жена не помнили об этом постоянно. Но все же в минуты раздражения Петр Моисеевич думал о том, что старая рана то и дело дает о себе знать…
Тридцать с лишним лет проработал Петр Моисеевич сначала в цирке, а потом в Ленконцерте. Двадцать семь из них вместе с ним на сцену выходила его жена. Петр Моисеевич всегда думал, что сцена сближает людей больше, чем просто брак, но знал и то, что все их с женой внутренние противоречия и даже маленькие трагедии родились на сцене от необходимости идти в одной упряжке. Жена никогда не одобряла его стремления подняться выше обычного артиста, разъезжающего со «сборниками» по области. Все могло кардинально измениться, если бы он рискнул. Ему не просто стали бы давать сольники, как некоторым. Нет, он мог
