Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
По профессии Петр Моисеевич был фокусником. Последним настоящим фокусником, по его собственному мнению. Он окончательно убедился в этом, когда уже в Америке посмотрел выступление Дэвида Копперфильда – эффектное, но пустое, рассчитанное на простофиль и не имеющее никакого отношения к настоящему мастерству. Копперфильд, так же как и Кио, – всего лишь иллюзионист. А это другая профессия. Ну что такое иллюзия? Так, создание видимости, обман, на который сознательно идет публика, завороженная световыми эффектами, кучей дорогой аппаратуры и полуголыми красотками… Петр Моисеевич снова искоса взглянул на жену и вздохнул про себя.
Пора было вставать и одеваться. Потому что довольно скоро за ними придет машина, и они с женой отправятся в свой детский садик. «Детским садиком» все русскоязычные пенсионеры Бруклина называют центр для пожилых людей. Место, где стариков кормят и по мере сил развлекают, а они, собираясь вместе, хвастаются, злословят, дружат, иногда даже заводят романы. А еще подлизываются к начальству, стучат друг на друга… Как будто возвращаются во времена своей молодости и советской власти, в места и ситуации, знакомые и привычные, по которым соскучились в чужой малопонятной Америке. Что поделаешь, старики… Хотя лично себя Петр Моисеевич стариком не считал. Поэтому записался в «детсадовскую» художественную самодеятельность и сегодня – он решил это окончательно! – тряхнет стариной…
Петр Моисеевич сел, спустил ноги с кровати и теперь уже открыто посмотрел на жену. Пора было и ей вставать. Почуяв, что папа проснулся, к нему прибежал поздороваться-поласкаться Ося – ярко-рыжий красавец кот, избалованный Петром Моисеевичем до полного безобразия. Вообще-то котенка принесла домой жена, но именно Петр Моисеевич назвал славного голубоглазого малыша Осей. Петр Моисеевич давно знал силу и важность слов. Назови он кота каким-нибудь Пушком, это был бы совсем другой зверь. И отношение к нему было бы другое. А так получился добрый и веселый Ося. Жена надеялась, что из него вырастет большущий пушистый котяра, но Ося оказался хоть и очаровательным, но мелким и худеньким, с тонкой интеллигентной мордочкой. Он напоминал Петру Моисеевичу его самого в детстве.
* * *
Детство. Раннее утро. Он стоит посреди двора. Потом из рассказов родни он узна́ет, что той ночью в их местечке был погром. Но что годовалому малышу до погрома? Утром он научился ходить. Сам. Петр Моисеевич точно помнил тот момент, когда, неожиданно для себя поднявшись на ноги, полез по ступенькам наверх из подвала, где они жили. Как он умудрился тогда открыть дверь во двор, не знает никто. Но умудрился.
Мирное летнее утро. Гуляющие на свободе куры. Много кур. Ему запомнилось их громкое кудахтанье. А может быть, он был просто совсем еще мал и две-три курицы казались ему целым выводком. Наверное, в суматохе мать позабыла запереть дверь сарайчика, и теперь куры расхаживали по всему двору. Он до этого никогда не видел кур вблизи и потому совсем не испугался, когда одна из них, желтовато-белая, подошла поближе и, смешно вывернув голову, посмотрела на него любопытным карим глазом.
Петр Моисеевич протянул было руки к курице, но тут неожиданно во дворе появился кто-то очень большой, заслонивший от него солнце. От пришельца пахло чем-то настолько острым и страшным, что он испугался и хотел зареветь. Но пришелец шагнул поближе и ловким движением сунул курицу под мышку. Этот маневр заинтересовал Петра Моисеевича, и он раздумал плакать.
– А-а, – протянул пришелец, и Петр Моисеевич удивился несоответствию его размеров и писклявого голоса. – Надо же, жиденок… Ну смотри тогда, чё я щас сделаю…
Пришелец ловко обхватил ладонью куриную голову и, выпустив птицу из-под мышки, резко встряхнул, как будто выбивал из курицы пыль. Курица заскребла когтями воздух, суматошно захлопала крыльями, но никуда не улетела, а бестолково подергавшись еще немного, покорно повисла в руке пришельца.
– Во-от, – удовлетворенно сказал он, – теперь твоя очередь.
Петр Моисеевич представил себе, как пришелец будет встряхивать его в воздухе, и это показалось ему забавным. Старший брат Семен тоже иногда подбрасывал его и ловил, ласково называя всякими домашними именами. Семен был на двадцать лет старше и, хотя все еще жил с родителями, успел завести свое дело – маленькую мастерскую по ремонту всего механического, что нуждалось в ремонте. У Семена были замечательные руки. Его даже звали чинить велосипед к русским богачам в соседнем городке.
И вот когда пришелец, держа неподвижную курицу в руке, шагнул поближе, наклонился над Петром Моисеевичем и протянул к нему другую руку… именно в этот момент на крыльце появился Семен.
– Чэпэ ныт дэйм кинд![5] – крикнул он пришельцу. – А ну оставь ребенка! Генуг![6]
Несмотря на свои связи с русскими богачами, по-русски Семен говорил все-таки хуже, чем на идиш. Пришелец вздрогнул, инстинктивно сунул убитую курицу за пазуху и только потом поднял голову.
Конечно же, пришелец не испугался Семена. Тот не был богатырем, и никто в их семье не отличался физической силой: сказывались жизнь в сыром подвале и скудное питание. Да и кого было бояться пришельцу? Мальчишку-еврея? И вообще, стоило ему только кликнуть своих друганов с улицы… Так что пришелец только усмехнулся, схватил Петра Моисеевича за рубашку так, что тому стало трудно дышать, и, волоча его за собой, двинулся к Семену.
– Ну чё, жидок, щас порву! И дом сожгу! Расплодились, твари!..
И оборвал себя на полуслове, потому что по лицу Семена прошла судорога, он шагнул навстречу пришельцу и вытащил из-за спины большой черный пистолет. Пришелец оторопел. Но лишь на секунду. Испугался он пистолета, как же! Кишка тонка у этого жида, чтобы человека убить! Этой веселой ночью он еще раз убедился, что все они трусы… Отбросив Петра Моисеевича, пришелец зарычал и кинулся на Семена. И тогда Семен выстрелил. Да, выстрелил.
Беда заключалась в том, что пистолет у Семена был ненастоящий. Незадолго до погрома его отдал в починку фокусник из недавно приехавшего в местечко бродячего цирка. И как раз этим утром Семен должен был отнести починенный пистолет обратно. Фокусник использовал его в своем номере, чтобы выстрелом отвлекать внимание почтенной публики от «перекладки» в пиджаке. Поэтому стрелял пистолет громко, но не пулей, а безобидным серпантином.
Но вместо того чтобы растерзать Семена, как обещал, пришелец вдруг покачнулся и оторопело посмотрел на собственную грудь. На грязно-белой рубахе начало быстро набухать ярко-красное пятно. Пришелец повел рукой, как будто хотел достать из-за пазухи спрятанную там курицу, но закончить движение не успел. Икнув, он упал
