Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Конечно, проще всего было предположить, что он умер от чрезмерной дозы алкоголя, от разрыва сердца, наконец. Ну а кровь на рубахе вполне могла оказаться куриной. Но Петр Моисеевич твердо знал, что пришелец, всю ночь сам легко и безнаказанно творивший насилие, сразу поверил в выстрел. И поэтому умер от пули, которой не было.
* * *
Этот давно канувший в прошлое выстрел спас его еще раз… Однажды концертную бригаду, в которую Петр Моисеевич, как фокусник-престидижитатор, попал летом сорок третьего, вызвали в штаб дивизии и приказали ехать на выступление в прифронтовую полосу. Там только что вышла из боев на переформирование войсковая часть. И бойцам требовалось поднять настроение. Уже начинало смеркаться, и по-доброму поездку следовало бы отложить до утра. Но распоряжавшийся артистами политработник подполковник Кнец схватился за пистолет, что он делал при каждом удобном случае, и потребовал немедленно отправляться. Конечно, артисты были людьми гражданскими, но все они – и Петр Моисеевич, и певица, и аккордеонист, не говоря уж о младшем сержанте-водителе, – вынуждены были подчиниться. Старательный дурак Кнец расстреливать их, конечно, не стал бы, но донос куда надо накатать точно мог.
В общем, поехали. В дороге, как ни хвалился Кнец, что отлично знает, куда ехать, изрядно заплутали. Так что на месте оказались только под утро. Кнец убежал разбираться с начальством, а Петр Моисеевич с певицей и аккордеонистом заснули прямо в кузове грузовичка, благо стояло лето. Когда артисты открыли глаза, то Кнеца и след простыл, а грузовик был окружен толпой небритых вооруженных мужиков. Они молча и как бы равнодушно разглядывали приехавших, но ничего хорошего их взгляды не обещали. Петр Моисеевич решил было, что, заблудившись ночью, грузовик случайно пересек линию фронта и оказался то ли у партизан, то ли у бандитов. Впрочем, судя по слухам, одни мало отличались от других. Но все же лучше бандиты, чем немцы, подумалось ему. Хотя… как знать.
От толпы отделился огромный детина с маузером, засунутым за брезентовый ремень без бляхи. Он лениво подошел к борту грузовичка и заглянул в кузов. Петр Моисеевич хорошо запомнил его лицо – тяжелое, сонное, как будто не совсем живое. Мужик подергал нижней губой, словно собирался заплакать, но вместо этого вдруг рассмеялся.
– Слышь, мужики, тут эти… актеры, что ли, – сказал он, оборачиваясь к остальным. И в том, как он говорил, и в его жестах было что-то скоморошье, но опасно непредсказуемое. Он был похож на дрессированного медведя – ленивого и смешного увальня, в любую секунду готового безжалостно задрать жертву. Однажды в цирке Петр Моисеевич видел, как медведь запросто смахнул лапой пол-лица дрессировщику…
Сидя в кузове грузовичка, окруженного вооруженными мужиками, он понял, что вот-вот произойдет трагедия и что спастись можно только чудом. Ну а чудеса, что ни говори, были по его части. Петр Моисеевич собрался с мыслями, встал в кузове во весь рост и кивнул аккордеонисту: давай! Аккордеонист удивленно выпучил глаза, но, получив пинок от оказавшейся более сообразительной певицы, стал судорожно щелкать замками футляра. Толпа одобрительно зашевелилась и придвинулась поближе. Не до конца понимая, что происходит, аккордеонист без разбега заиграл какой-то вальс.
– Э-э, – протянул стоявший у борта детина, – так у нас вон и Сидорыч умеет. Нет, пусть вот эта споет…
Певица охнула. Подбадриваемая взглядом Петра Моисеевича, она встала во весь рост, скинула ватник, которым ее снабдил исчезнувший вместе с Кнецом водитель, и запела… Певица была уже немолодой и опытной, в начале войны пела чуть ли не у Утесова, но потом рассорилась с начальством и попала в эту бригаду. Но всю ночь она тряслась в открытом кузове, ей нужно было распеться или хотя бы просто умыться с дороги и выпить кипятка. А еще ей было очень страшно. И поэтому у нее совсем пропал голос. Певица честно старалась, но голосовые связки вдруг стали будто картонными, и звуки только царапали ей горло.
– Так вы чё, не актеры? – подозрительно спросил детина, и толпа разочарованно загудела. – Может, тогда комиссары? Савецку власть агитировать будете? Только бабу зря привезли. Ох, зря!
Детина повернулся к толпе и, подражая ораторам на митингах, заорал, что бабу они реквизируют прямо щас, поскольку вот уж года полтора как ни одной не видели. Толпа одобрительно захихикала. Видно было, что детину здесь любят, считают своим вожаком, хотя и немного шутом.
Тогда Петр Моисеевич понял, что настала его очередь. Он, как был в галифе и гимнастерке, вскочил на ноги и балаганным голосом завопил так, что даже детина отшатнулся:
– Внимание, поштенная публика! Маг и волшебник! Проездом из Житомира в Женеву! Только для вас и только сейчас! Внимание сюда! Фокусы!
Петру Моисеевичу требовалось время, чтобы подготовиться к выступлению, зарядить реквизитом фрак и шляпу, которые он возил с собой в чемодане, размять руки и вообще проделать массу мелких, но важных манипуляций, без которых ни один фокусник не выходит к зрителям. Ситуация усугублялась еще и тем, что толпа бесцеремонно полезла прямо к грузовику, мужики с любопытством в упор пялились на Петра Моисеевича, заглядывали ему под руки, не оставляя слепых зон, необходимых для любого фокуса. Но деваться было некуда.
Показав несколько простеньких фокусов, Петр Моисеевич стал успокаиваться. Мужики одобрительно хмыкали, хотя несколько раз самые въедливые и недоверчивые хватали его за руку в самый неподходящий момент. Аккордеонист наконец-то пришел в себя и заиграл попурри, которым обычно сопровождалось выступление. Зрители, перевесив оружие за плечи, хлопали. Петр Моисеевич даже начал подумывать о том, как бы завершить выступление и под шумок уехать куда-нибудь подальше от этой страшной толпы. Только вот водителя нигде не было видно. И он продолжал работать.
Но тут в передние ряды пробился худой невысокий паренек лет восемнадцати в грязной нижней рубахе с висевшим на шее немецким автоматом. Острым насмешливым взглядом он с минуту внимательно следил за Петром Моисеевичем и вдруг, коротким движением подняв автомат, выстрелил прямо над его головой.
– Ты чего, Серега? – удивленно спросил детина, и Петру Моисеевичу стало понятно, что Серега хоть мал и хил, но, видимо, местный баловень, которого толпа, пожалуй, уважает больше, чем самого детину.
– А то, – сказал Серега, и Петр Моисеевич увидел, что на самом деле это не мальчишка, а мужик лет за пятьдесят, – фуфло вам гонят, вот что! Я сам в цирке работал и такое могу показать… А это, – он презрительно махнул рукой, – халтура для дуриков. Тоже мне, Калиостра нашелся!
Услышав про Калиостро, Петр Моисеевич понял,
