Жаворонок пел на рассвете - Александр Васильевич Васильев
— Проходи, Ирочка, проходи в дом, — совсем рядом прозвучал знакомый голос.
Ира обернулась. За спиной стоял Олег.
8
В этот день на завод Костя пришел в особо приподнятом настроении. С лица его не сходила улыбка. Все готово. «Как к этому отнесется она?» Хотя Костя и не признавался себе, все же где-то в душе сознавал, что Ире должно это быть приятно. Он даже вообразил, как подбежит к нему она, как будет его поздравлять, как увидит себя в ее больших черных зрачках.
Перед началом смены Костя еще и еще раз осмотрел свое приспособление.
«Может быть, все-таки посоветоваться с ребятами? — подумал он. — Да ладно, риск не велик. Зато какой эффект! А что БРИЗ до сих пор не вынес своего заключения, черт с ним… Ну, что ж, начнем?» — спросил себя Костя и смело включил станок. Над заготовкой, точно живые, поднялись две голубые струйки дыма. Втулка одновременно обтачивалась и сверлилась. Готова первая, вторая… пятая деталь.
Станок работал нормально. «Выдержал!» — Костя был счастлив. Серые глаза его горели.
Машенька, работавшая рядом, заметила перемену в лице Рябчикова.
— Ты что это, Костенька, сияешь, как новый гривенник? — спросила она и, глянув на обрабатываемую деталь, удивленно крикнула:
— Ой, Костенька! Придумал! Меня первую научишь, ладно?
И, не дав Рябчикову ответить, она подбежала к нему, затараторила:
— Сегодня же, Костенька, после смены. Ладно? Ой, нет, нет. Сегодня репетиция. Вчера мы договорились готовить концерт для подшефного колхоза. Ну, хорошо, завтра после смены. Договорились? А на репетицию в восемь, не забывай. Придешь?
— Приду, — ответил Костя, и тут случилась беда. Станок вдруг затрясся, затрещал. Костя отскочил, чуть не сбив с ног Машеньку, потом бросился к станку, выключил мотор.
Подбежал Гоша.
— В чем дело?! — крикнул он.
Костя сморщил лоб.
— Понимаешь, не выдержал. Осечка получилась.
Машенька кусала губы. Она чувствовала себя так, как будто была виновницей аварии. Сбежались другие члены бригады.
— Кто тебе разрешил проводить здесь свои фокусы, изобретатель? — возмущался Гоша.
— Сам разрешил, — огрызнулся Костя. И молча начал вскрывать коробку передач.
— Ну, сам и отвечать будешь. А вам тут спектакль, что ли? Почему работу побросали? — Гоша зло посмотрел на столпившихся рабочих и, забрав часть заготовок Рябчикова, понес их к своему станку. То же сделала и Ира.
Кончился рабочий день. Костя посмотрел на поломанную зубчатку. «Перекушу и снова в цех, — решил он. — На репетицию наплевать». У нарядной стояла в сборе вся бригада. Проходя мимо, Костя взглянул на доску показателей и остолбенел. Против его фамилии стояла цифра: сто процентов. Та же самая выработка была у Гоши, Иры и Машеньки, только против фамилии Олега, как всегда, значилась — сто двадцать.
— Поделились, как с нищим! Зачем? — спросил он Гошу. Потом схватил валявшуюся тряпку и стер свою фамилию.
— Проживу без подачек! — выкрикнул Костя и широкими шагами направился к выходу.
— Не горячись, Рябчиков, — спокойно сказала Ира. — Постой. Дело есть.
— Какое еще дело?
Он остановился. Стал против Иры.
— На! Плюнь в лицо. Ну, плюнь же!
— Сумасшедший! — обиделась Ира и отвернулась.
— Ты, Рябчиков, не горячись, — серьезно сказал Гоша. — За такое не только плюнуть в рожу надо, но кое-что и побольше, — он показал кулак. — Сам виноват. О твоем самовольстве мы еще поговорим. А сейчас вот что: бригада решила восстановить станок своими силами не уходя со смены. Завтра станок нам снова понадобится.
— Я, кажется, уже сказал: до сих пор жил без подачек, проживу и дальше.
— А мы не для тебя станок восстановим, не думай, — снова вмешалась Ира. — Не хочешь с нами — иди. Не заплачем.
Костя резко повернулся и быстро вышел из цеха.
Дома, немного успокоившись, он понял, что поступил неправильно, но вернуться к товарищам помешало самолюбие.
На другой день после работы члены бригады Корнеева потянулись в красный уголок. Пришел туда и парторг цеха Анатолий Петрович. «Для подкрепления тяжелую артиллерию пригласили, — подумал Костя. — Ну и пусть. А своего я все равно добьюсь».
…С собрания ушел Костя с выговором.
Домой шли вместе и молча. Позади всех, ссутулясь, шел Рябчиков, заложив в карманы ватника руки. Он понимал, что собрание еще не окончено, оно обязательно продлится дома. У самых дверей общежития Гоша вздохнул:
— Эх, не мешало бы спрыснуть малость итоги дня. — Немного помолчав, добавил: — А с тебя, Рябчик, между прочим, положено. Выручили тебя вчера ребята. Иначе пришлось бы разок расписаться в пустой графе ведомости.
— Если это требование, то я готов, — ответил Костя.
— Да нет, не требование, — словно нехотя отозвался Гоша. — Товарищеское взаимопонимание.
Не заходя домой, Рябчиков сбегал в магазин и тотчас же вернулся с двумя бутылками водки. Поставив их на стол, он сказал Гоше:
— Прошу, бригадир, если обязан большим — говори сразу. Не люблю в должниках ходить.
— Хватит, — ответил Гоша. — Вот вернется Олег, обсудим все в своем кругу, как полагается, по-домашнему. Он, должно быть, скоро вернется. Пошел проводить Кудряшову.
Последние слова Гоши словно кипятком обдали Костю. Захотелось вдруг побыть одному, наедине со своими мыслями. Он уже направился к двери, но в это время в комнату вошел Анатолий Петрович.
— Это по какому случаю запаслись? — спросил парторг.
Ненадолго воцарилось тяжелое молчание.
Гоша стоял растерянный. Костя чуть-чуть покраснел.
— Это я ребятам поставил. За выручку… за станок, — ответил Костя.
Добрые серые глаза Анатолия Петровича смотрели отчужденно.
— Ошибся я в вас, товарищи, — глухо сказал он. — А мне думалось, что по долгу высокой комсомольской сознательности вы поделили между собой показатели… А выходит…
Анатолий Петрович присел на стул. По выражению лица его нельзя было понять, о чем он думает: то ли даст сейчас разнос, то ли все обернется шуткой. Иногда так и бывало. Молчали и ребята, как нашкодившие школьники перед учителем.
Возвратился Олег.
— Ого, — весело сказал он, — здесь ромом пахнет. — И, увидев Анатолия Петровича, с ехидцей добавил: — Это новая рационализация Рябчикова? Что ж, недурно для комсомольца.
Костя метнул на него полный ненависти взгляд.
— Да ты не смотри на меня волком, — продолжал Олег. — Дорого нам обошлась твоя рационализация. На собрании я об этом не говорил, а здесь вот, при парторге, скажу: дорого! Вчера пришлось всех свистать наверх. А, между прочим, каждый из нас день отработал на совесть. Что же получается? Одни комсомольскую копилку создают, а те, что о ней много говорят, — растаскивают. И все почему? Легкой славы ты захотел, Рябчиков. Возмечтался. А слава-то, она как морская волна,
