Измена. Ультиматум на всю жизнь - Ася Исай
Я киваю и впервые за долгое время чувствую, как в груди разливается что-то тёплое. Не радость ещё. Но уже не пустота.
Токсикоз не отступает. Меня рвёт несколько раз за ночь. Я лежу, свернувшись на боку, и прижимаю ладонь к животу — туда, где пока ничего не чувствуется, но уже есть жизнь.
Слёзы текут по щекам, но теперь они другие. Не от отчаяния. От решимости.
— Мы справимся, — шепчу в темноту палаты. — Слышишь? Мы с тобой справимся.
Впервые за все эти недели чувствую, что не одна.
Глава 6
Глава 6
Рядом нет никого.
Рядом нет никого, но я справляюсь.
Повторяю себе как мантру, когда боль позволяет дышать. Стараюсь думать о чём угодно, только не о том, что происходит с моим телом.
Когда боль ненадолго отпускает свои цепкие объятья, я прикрываю глаза и почти мгновенно проваливаюсь в короткий, тревожный сон.
Но все начинается снова, и боль становится сильнее. Обжигает горячей волной, и я сжимаю зубы так сильно, что слышу, как скрипит эмаль. Пальцы вцепляются в бортик каталки.
Мама не знает, что я здесь.
Я не звонила.
Не кричу. Вместо этого я выдыхаю сквозь зубы. Длинно, со свистом. Боль доходит до пика, зависает там на невыносимую секунду и начинает отступать. Я разжимаю пальцы. На металле бортика остаются влажные отпечатки.
Акушерка заходит, смотрит на меня поверх маски.
— Терпишь хорошо, — бросает равнодушно.
Она проверяет аппарат, что-то записывает в карточку, уходит. Снова накатывает запах собственного страха. Кислый, острый. Он сидит у меня под языком.
Думаю об Артуре.
Не потому, что хочу. Просто так устроена боль. Она выметает всё лишнее и оставляет лишь значимое.
Думаю о том, что он сейчас, вероятно, спит. В Москве примерно пять утра. Ему тепло и уютно. Ему незачем просыпаться и переживать. Ему не больно. Ему не страшно потерять дочь.
Ещё одна схватка — и я перестаю думать вообще.
Родильный зал белый и очень холодный.
Врачи переговариваются, но я никак не могу уловить суть. Обрывки фраз долетают как с другой планеты.
— Хорошо. Ещё раз. Тужься.
Слушаюсь.
Моё тело делает что-то невозможное. Это не похоже ни на что, с чем я когда-либо сталкивалась. Это не боль в привычном смысле — это какая-то первобытная сила, которая использует меня как инструмент и не спрашивает разрешения.
— Ещё немного.
Ещё немного…
Я не знаю, сколько это длится. Время в родильном зале устроено иначе, чем в остальном мире. Боль и страх выворачивают его, как им вздумается. Они словно играют в перетягивание каната, то ускоряя, то замедляя время.
А потом — всё.
Тишина.
И в эту тишину врывается звук, которого я никогда раньше не слышала. Тонкий, возмущённый, живой — первый крик. Неожиданно громкий для чего-то настолько маленького.
Акушерка кладёт мне на грудь что-то тёплое, скользкое, красное и кричащее.
Я смотрю.
У неё сморщенный лоб. Крошечные кулаки. Рот открыт, из него идёт звук. Требовательный, безапелляционный, абсолютно уверенный в том, что его услышат.
Не понимаю, плачу ли я или смеюсь, потому что что-то горячее катится по вискам, а внутри — тишина. Не пустота. Именно тишина.
Будто долго-долго шла гроза, а потом вдруг перестала. Вышло солнце.
— Девочка, — говорит акушерка. — Девять и десять.
Арина. Просто потому, что оно звучит будто владелица имени, будет стоять твердо, даже в самый сильный шторм.
Она перестаёт кричать — почти сразу, как только оказывается на мне. Это странно. Это почти невыносимо трогательно. Она просто слышит моё сердце и успокаивается, будто всё время знала этот звук.
Выписывают нас на третий день. Комната восемь квадратных метров встречает запахом старого дерева и холодом, который живёт здесь постоянно, несмотря на батарею под окном. Она греет только себя и маленький круг воздуха вокруг. Хозяйка открыла дверь молча, посмотрела на свёрток в моих руках, кивнула и ушла обратно на кухню.
Все, что я смогла себе позволить — приставная кроватка и коляска.
Я кладу Арину на кровать, она сразу морщится и открывает рот. Я знаю этот знак. Хватаюсь за него, как за задание, потому что пока есть задание — можно не думать ни о чём другом.
Она ест долго и серьёзно. Я сижу, прислонившись к холодной стене, и слушаю её дыхание.
Я смотрю на малышку и думаю: как же мы будем жить.
Вопрос не риторический. Вопрос бухгалтерский, прикладной, с цифрами. Зарплата учителя в школе — двадцать три тысячи. Комната — двенадцать. Остаётся одиннадцать на всё остальное. Подгузники, питание, одежда. Арина растёт быстро, я уже это знаю теоретически, потому что читала всё, что успела, пока лежала в больнице. Одежда — это деньги, которых нет. Значит, буду шить. У меня есть руки и старая машинка, которую хозяйка квартиры поставила вместо тумбочки. Она гремит, как трактор, но строчку даёт ровную.
Репетиторством займусь с понедельника. Уже договорилась через школу — двое пятиклассников, русский язык. По пятьсот рублей за час. Итого четыре часа в неделю, восемь тысяч в месяц. Уже лучше.
Арина отпускает грудь и смотрит на меня. Взгляд у неё такой, будто она только что прочитала все мои расчёты и нашла их неубедительными.
— Справимся, — говорю я вслух, потому что это надо произносить. — Слышишь? Справимся.
Она икает. Я смеюсь. Кажется, это первый раз, когда я смеялась по-настоящему за последние девять месяцев…
Глава 7
Глава 7
Три часа ночи — это отдельное измерение, куда попадают только матери и преступники.
Это отдельная жизнь, у которой нет конца.
Арина не спит. Вернее, она засыпает. Но как только я кладу ее в кроватку и отхожу на полтора шага, укладываюсь сама, прикрываю глаза. Проходит, кажется, половина секундочки. И она снова кричит.
— Тихо, — встаю. — Тихо, я здесь.
Она всегда успокаивается, когда слышит мой голос. Это открытие первых недель. Что этот маленький человек, который весит четыре килограмма и ещё не умеет держать голову, узнаёт меня. По запаху, по голосу, по сердцебиению. Он рос внутри меня три четверти года, и теперь я его главный ориентир.
Это одновременно самое прекрасное и самое страшное, что со мной случалось.
Она затихает на руках. Немедленно, нагло, с полным пониманием своей власти. Её дыхание теплое и частое, щекочет кожу. На секунду внутри меня разливается странная, почти болезненная нежность. Такая
