Марфин дом - Наталья Александровна Веселова
Рыдания вмиг прекратились, Лёра широко открыла глаза, еще не вполне поверив тому, что наградой за все ее подвиги вместо ордена стали две тяжелые заушины.
– Ну, прооралась, или еще двинуть? – деловито осведомилась крепкая старуха в белом халате.
Лёра молчала, не рискнув отвечать.
– То-то. Теперь можно и воды, – в большой руке старухи возник стакан.
Лёра взяла его и залпом выпила воду.
– Я тут санитаркой, баба Надя меня зовут, – объяснила обидчица. – Ты не серчай, что врезала-то. Иначе ты бы еще час не прокинулась. Не очень-то и больно. Ну, как, лучше?
Лёра поняла, что после всего случившегося следует принимать вещи такими, какие они есть. Она сказала:
– Спасибо.
Баба Надя улыбнулась, невольно похваставшись не очень удачными зубными протезами:
– Ну и ладушки. Теперь в инфекционный бокс тебя поведу. Выспаться тебе надо как следует.
В боксе – клетушке два на два – стояла одна кровать, и баба Надя ловко застелила ее бельем. Было тепло, даже жарко. Все еще вздрагивая, Лёра кое-как скинула одежду и повалилась в постель. Она еще вздрагивала, но уже отключалась. Баба Надя заботливо подоткнула одеяло и на цыпочках вышла.
* * *
…Окно было завешено белой-белой марлей, оттого и свет ноябрьского дня, пробивавшийся в бокс, не выглядел таким безнадежным, каким был в действительности. Несколько минут Лёра отсутствующе глядела на марлю, не пытаясь ничего сообразить: она проснулась, но мысль за ней не успела.
Толчком к полному пробуждению оказалось тиканье наручных часиков прямо около уха. Лёра подняла руку и посмотрела: 14-12, а в окошечке на месте тройки две буквы: «ср».
«Среда», – подумала Лёра. Мысли проснулись, закопошились. Нечто большое и значительное пряталось за этим словом. Лёра нахмурилась и без усилий вспомнила: да, среда, «Серебряная дорога», и Оля Котова доигрывает четвертый акт в пустом зале. Хорошо играет, душевно. За две недели вжилась в роль намертво, по Станиславскому. И Любовь Максимовна улыбается и думает: «И на кой мне эта Валерия, тем более, что она и не явилась, когда Котова – находка. От добра добра не ищут».
Эта картина, так ярко вставшая перед Лёрой, должна была снова бросить ее в отчаянье, но даже сердце не забилось быстрее: все это осталось там, за тысячу километров, и совершенно никакого отношения не могло иметь к этой марлевой занавеске, молочному свету, к минувшим полутора суткам. К тем четверым людям, помещавшимся где-то рядом в этом трухлявом здании – людям, которых она не любила, но которые за последние часы стали родственно близки ей. Их теперь не забудешь, не скинешь со счетов… Лёра чем-то была обязана им до гробовой доски, чувствовала это, но не хотела сейчас задумываться. Она решительно поднялась, кое-как натянула выглядевшую очень несвежей (а в действительности непристойно грязную) одежду и направилась на поиски Веры.
Вера нашлась в маленькой женской палате, где четыре койки – по одной в каждом углу – были заняты страдалицами, закованными в гипс на разный манер. Если б не доминирующий белый цвет, а, скажем, красные отблески жаровни, – а ее-то и не доставало для полного впечатления – то помещение можно было бы принять не за палату травматологии, а за инквизиторский подвал.
Что касается положения Веры, то казалось, она висит на разновидности дыбы – и, в сущности, так оно и было, потому что приспособление, в котором она была садистски закреплена, предназначалось для «вытяжки». Обе ноги были приподняты вверх под углом, и от них, цепляясь за различные подпорки, тянулись блестящие проволоки. За изголовьем кровати болталась гиря – настоящая черная гиря. Лёра попыталась вспомнить, где она такое уже видела. Оказалось, в мультфильме «Ну, погоди!» – и это открытие вызвало в ней нервный внутренний смешок. Гиря, правда, не грозила свалиться Вере на голову, но сама мысль о том, что человеку предстоит провести на дыбе несколько недель (в то время как и за четверть часа на ней пытуемые рассказывали настоящие и выдуманные государственные тайны), заставляла волосы шевелиться.
Сердце у Леры сжалось, когда она осторожно присела на край Вериного страдальческого ложа. Но тут же она подскочила: даже от ее незначительного веса мгновенно заколебалась продавленная панцирная сетка, и вся конструкция угрожающе пришла в движенье. Вера, вскрикнув, открыла глаза:
– Ой, Вера, прости, я нечаянно! – перепугалась Лёра.
– Да что ты, что ты, – слабо отозвалась несчастная. – Теперь уж не так худо.
– Я, Вер, проститься пришла. Уезжаю.
Лёра сидела теперь на низкой табуретке, найденной за кроватью. Она впервые видела Веру без уродующего платка и с удивлением обнаружила, что у той чудные светлые волосы – пышные локоны, целая грива, настоящее сокровище. Лёра не удержалась:
– Вер, ну и волосы у тебя! Это ж красота-то какая!
Подлый некто тот же час подсказал добавить: «И ты их под драный платок прячешь!» – но она не послушалась, зная, что даже крошечный укол может сейчас переполнить чашу страданий Веры.
– Да, видишь, беда какая. Всю жизнь не знаю, что с ними делать, – пожаловалась Вера. – Хоть наголо обрейся, да грех.
Лёра готова была поручиться, что она говорит искренне, но такую тему ей поддержать было нечем. Она спросила:
– Ты очень мучаешься здесь?
– Нет, что ты! Я счастлива. Знаешь, что врач сказал? Он сказал, что если бы еще на несколько часов позже я поступила, то, скорей всего, вообще без ног осталась бы. Без обеих. Там уже процесс какой-то начинался, я только забыла, какой.
«На несколько часов позже…». Лёру больно царапнуло по сердцу. Она не знала, нужно ли говорить, но не смогла смолчать:
– Вер, а я ведь тебя именно… Чуть – того… Без ног не оставила.
– Это ты о том, что я на твоем месте ехала? Ну, это ж не твоя вина, так Бог судил. Может, наказал он меня моими ногами, за то, что я твоих пожалеть не хотела… Мне, Лёра, и правда, очень не хотелось тот мешок на ноги. А вот – гирю получила. Сама я виновата, ты себя не мучь. Это тебе, наоборот, из-за всех нас досталось. Господи, как ты с нами намучилась, бедная! И, главное, даже «спасибо» за это не скажешь. За такое – не скажешь. Нельзя «спасибо» за конфету и за жизнь – одинаково. Могу только сказать,
что до смерти теперь буду за тебя отдельную молитву читать. И прости
