На берегах Левенки - Иван Максимович Ваганов
— А вы — мочальные гужи, лыковые лапти, пестрые заплатки!
Больше всех горячился Еремка. Он размахивал руками и кричал:
— Сермяжники, крохоборы!
— Жадюга! — летело в ответ с крутого берега.
На крик прибежал Санька с ватагой ребят. С горы полетел град камней. Еремкина ватага отступила на середину реки и, грозясь надавать тумаков каждому, кто появится в Базарном, ушла.
— Хвастуны! — крикнул им вслед Санька и, повернувшись к друзьям, сообщил по секрету:
— Братва, что я знаю! Кузнечиха сейчас рассказывала… Она только что пришла из лавки. Что там творится! Керосин кто-то из бочек выпустил…
Несколько дней после этого бесновался ведерниковский приказчик. Но виновных так и не нашли. Ребята не показывались на улицах Базарного конца. Алеша с матерью работал на лесопилке, а Петя необычайно усердно помогал деду по хозяйству.
ДЯДЯ ЕФИМ ДЕЛАЕТ РЕВОЛЮЦИЮ
Теплые мартовские дни принесли деду много хлопот. Он и Петька целыми днями возились у верстака. А все началось вот с чего. Как-то пришла к ним посумерничать солдатка Путинцева. Посидела, поговорила, собралась домой.
— Что говорить… Забор развалился. Да это еще полбеды. А вот горе, так горе: телега совсем рассыпалась. За дровами не на чем съездить.
— Ладно, подвези завтра, мы с внуком починим.
Не успели они отремонтировать телегу, пришла Кузнечиха: хомут у нее износился. У Степаниды Лыковой борона сломалась… Никому не отказывал дед, всем помогал. И вдруг у него разболелась спина. Он долго стонал, охал, грелся на печи, но спина не давала покоя.
— Вот ведь напасть… К скотине бы надо сходить…
— А что не сходить-то, сходим, — натягивая валенки, заспешил Петя. — Санька вон все делает сам…
— И я пойду, — высовываясь с полатей, захныкала Нюрашка.
— Помогай бабушке по хозяйству, один управлюсь, — решительно заявил Петя, направляясь к порогу.
Дверь неожиданно распахнулась. В избу влетел запыхавшийся Санька.
— Царя сбросили! — выпалил он.
— Типун тебе на язык! — шикнула на него бабка.
— Вот те крест! — Санька размашисто перекрестился в передний угол.
— Тише, пустомеля…
— Чего тише-то? — не унимался мальчишка. — Тятька на побывку приехал, а уж он не обманывает.
— Вот радость-то! — бабка засуетилась. — Пойду поговорю с ним, не видел ли он моего сына.
— Тятька с дядей Игнатом уже ушли. На лесопилку. Революцию делать.
— Да Игнат-то когда приехал?
— Чуть свет, вместе с тятькой, — ответил Санька и повернулся к другу: — Пойдем скорей, а то не успеем… Надо посмотреть, как революцию делают.
В воротах они столкнулись с Алешей.
— Бежим с нами!
— Петя, Петя! — стуча в окно, кричала бабка, но ребят словно ветром сдуло. Перемахнув через плетень, они свернули в узкий переулок. Отовсюду слышался скрип ворот, из оград выбегали бабы, старики, ребятишки… Что-то всколыхнуло затерянное в лесной глухомани село.
На главную улицу из соседнего переулка вышла большая группа людей.
— Петька, смотри, как идут, — Санька подтолкнул друга в бок.
Впереди колонны шагали два солдата. Это были дядя Игнат и Санькин отец Ефим Воронов.
Санькин отец обернулся к колонне и громко запел:
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног!
Вначале люди подпевали тихо: запоминали мелодию и слова. Но через несколько мгновений новая песня вольной птицей полетела по заснеженным улицам села.
Вставай, подымайся, рабочий народ!
Иди на врага, люд голодный…
Петя любил слушать песни и сам много знал их. В длинные зимние вечера, сумерничая, пели бабка, дед, мать. Грусть и тоску нагоняло их пение. Петя с головой укрывался старой шубой и засыпал тревожным сном под стон и плач песни.
Не такие слова были у новой песни. Они звали бороться, побеждать.
Реденькая колонна пильщиков уплотнялась, обрастала разноцветными полушалками, рваными армяками и полушубками. На задубелых от ветра и мороза лицах сияла радость. Даже набатный колокол, который прежде вселял страх и тревогу, звучал сейчас весело и призывно.
Впереди показалось высокое крыльцо волостной управы. В головных рядах прошел тревожный шепоток: «Староста… урядник на крыльце… От них добра не жди, угостят березовой кашей, как в девятьсот пятом году». Колонна замедлила шаг. До десятка мужиков Ямского конца свернуло в переулок. И вдруг над колонной раздались сильные голоса:
Время за дело приняться,
В бой поспешим мы скорей.
Нашей ли рати бояться
Призрачной силы царей?
Как по команде, ряды выравнялись, и все подхватили:
Нашей ли рати бояться
Призрачной силы царей?
Колонна шагнула на площадь. Урядник и староста юркнули в толпу мужиков Базарного конца. Санькин отец поднялся на крыльцо, повернулся к колонне и крикнул:
— Мужики, бабы, товарищи! Кончились наши муки. Царь сброшен!
— Царя сбросили? Да как-без царя-то? — спросил кто-то растерянно.
— А кто он тебе — кум или сват? Может, ты сумерничать к нему ходил?
Кто-то громко засмеялся.
— Нашел кого пожалеть…
— Хватит о царе, попил нашей кровушки, о войне, о войне сказывай, — кричали солдатки, — она нам как пятое колесо в телеге.
— Пусть Расторгуев и Ведерников воюют. Вон как на наших слезах раздобрели.
— Правильно! Война ни к чему нам, — подхватил дядя Ефим, — большевики так и говорят: «Долой войну!»
— А что это еще за большаки?
— Это такая партия рабочих и крестьян. Она горой стоит за бедного мужика.
Толпа приумолкла, прислушалась. А Ефим уже говорил о земле, о мировой революции, о буржуях и еще о чем-то. Петя почти не слушал. Он с нетерпением ждал, когда дядя Ефим и дядя Игнат начнут революцию делать. Наконец ему надоело стоять. Он толкнул Саньку в бок.
— Санька, когда революцию будут делать?
На крыльце появилось несколько солдат и рабочих расторгуевских лесопилок. Игнат нес портрет царя.
— Батюшки, да что это они делают? — простонал кто-то, когда, размахнувшись, Игнат бросил портрет под ноги мужиков. Вслед за царем неуклюже кувыркнулся в воздухе двуглавый орел.
— Видал, как царя спихнули? — спросил Санька.
— Царь — это что. А вот орел шлепнулся что надо. Даже одна голова отломилась.
Игнат обвел взглядом толпу и не сказал, а крикнул:
— Товарищи! Царю мы по шапке дали. Правильно это или нет?
— Правильно, что тут неправильно-то.
— Ну, а коль правильно, то на старосту и урядника что смотрим?
Поднялся шум, крик. Трудно было разобрать, одобряют предложение Игната или нет. Но вот в шуме и крике отчетливо выделились слова: «Сбросить старосту, а урядника по загривку — и на все четыре стороны».
