Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис
В пучинах сердца сохранить навек.
Он верен ей с рожденья своего,
И никогда, покуда будет жив,
Любовное не сгинет волшебство.
Пускай, вершину к звездам обратив,
Она стоит, не глядя на него —
Ее он любит… Бедный мой залив!
Перевод Б. Косенкова
Звезда эстрады и безработный
Учёный шимпанзе по кличке Муки
Забавен – так афиши говорят;
Глядят зеваки что ни день подряд
На обезьяньи выходки и штуки;
Пыхтит сигарой, обжигая руки;
Торчит живот сквозь шутовской наряд;
Шампанское лакает – но горят
Глаза ехидной злобой в лютой скуке.
Поэт, а ныне нищий и философ —
К чему вся образованность моя? —
Меж гнусных человеческих отбросов
Сижу в слезах, страданья не тая:
«Господь, сподобь-наставь к такой науке —
Как стать учёной обезьяной Муки?»
Перевод А. Кроткова
Смерть в Арктике
I
Я с полки взял часы. Решусь
И ровно в восемь застрелюсь.
Осталось несколько минут,
Я жду, когда они пройдут,
Весь почерневший и больной.
Отрезки жизни – предо мной.
«Есть, мама, нечего у нас —
Пойдешь на улицу сейчас?
Сидишь и плачешь – почему?
Играю и дивлюсь тому.
Наденешь, мама, пальтецо,
Румяна, пудру на лицо,
Завита, убрана, теперь
Меня целуешь и – за дверь.
Я жду тебя с тоской в груди.
О, мама ты не уходи!
Но как вернешься, так всегда
В достатке вкусная еда…»
II
Потемки в иглу, мрак сплошной.
Тряпичный фитилек со мной.
Искрится он, и льдистый воздух
Сверкает, весь в сапфирных звездах.
Как змейка, отсвет по стене
То там, то здесь. И жутко мне:
Во мгле товарищи лежат.
Мне б как они, я смерти рад!
Последний я – и жду восьми.
Но медлят стрелки, черт возьми…
«Малец, ты знаешь, горько как
Быть в мире швалью, из бродяг;
Днем пекло, ночью бьет озноб,
Клянет, пинает всякий жлоб.
Бороться нужно. Глянь, малец,
С земными бедами борец,
Голь перекатная и пьянь,
Весь в язвах я, одежда – рвань.
Скажи, кто мерзостней меня?
Подохнуть бы средь бела дня!
Клянись бороться во всю мочь,
Не то тебя зарежу в ночь…»
III
Проклятье черной тишине!
Тьма, сгинь, мерцай, тряпица, мне!
Волшебный танец, блеск огня!
Смеется, дразнит он меня!
Лед пола, потолка – гори
С медвежьей шкурою двери!
Он в бороде моей, в дыханье,
На циферблате – смертной грани.
Но не пронзай тот мрак, ни-ни,
Где спят в своих мешках они!
Не трогай тех, кто там простерт,
Кто счастлив, потому что мертв…
«Всё досказано вчера,
Нам разъехаться пора.
Раз мы больше не в ладу,
Нынче за море пойду.
Сердцем горд я и силен;
Мне ли из-за бабы в стон,
Я свободен, не взыщи,
Парня по себе ищи…»
IV
Над иглу наш бывалый флаг,
Он жалок и потрепан как!
Земля, земля, всё леденеть ей
В аду на восемьдесят третьей[17]!
Ешь блох морских, на снег гляди,
Молись, молись и помощь жди,
В тюленьей шкуре день за днем,
Снег растопи своим теплом
И пей, забудься наконец
Близ друга, что теперь мертвец.
(Играют блики на морже —
Мой Боже, ну, когда уже!)
«Ах, Мэри, сколько дней прошло,
Я молод был, я был неправ.
Мне возвращаться тяжело,
Свои ошибки осознав.
Ты все бесплодные года
Меня любила одного,
Ждала и плакала всегда.
Не пожалел бы ничего,
Чтоб искупить вину свою,
Воздать тебе в стократной мере.
Вот на коленях я стою
Перед твоей могилой, Мэри…»
V
Не стало Олафа сперва,
И глаз норвежских синева
Погасла под налетом вьюги.
Он умер, я скорбел о друге,
Сжимал в объятьях, слабый сам.
«Ты не достанешься волкам.
Весны я жду, тебя храню;
Потом в земле похороню».
О, как я лгал! Дождусь едва ль.
– Часы, пробить вам не пора ль?..
«Винишь меня, товарищ мой?
Окутан длинной ночи тьмой,
Страдаю вне себя от боли,
Жду тщетно помощи. Легко ли?
Ослеп, ослаб, едва не спятил,
В цинге, я здравый дух утратил.
Мне Арктика как сущий ад,
Я жду и смерти буду рад.
Сдаюсь и прекращаю бой.
Винишь меня, товарищ мой?..»
VI
Чрез месяц Эрик вслед за ним.
Нет мер страданиям таким:
Отнялись пальцы, позже – ноги,
Он как полено стал в итоге.
Его как с ложечки дитя
Кормил, а он, бодрясь, шутя,
Мне о супруге пел, о детях
(Господь судил мне не иметь их).
Без стона отошел в ночи.
Один, один я хоть кричи…
«Тебя я должен, Дик,
Убить, уж извини,
Одним ударом, вмиг.
Ты руку мне лизни.
Я так к тебе привык…
Остались мы одни,
Дай, обниму, старик.
Мой пес, такие дни,
Прости меня, мой Дик.
Удар лишь. Извини…»
VII
Вставал я часто в тишине,
Услышав бубенцовый звон.
«Вот, наконец, пришли ко мне,
Еще немного и – спасен».
Брел слепо к двери наугад,
Там – снег, угрюм, как смерть сама;
Брел слепо в логово назад,
Там – тишь, отчаянье и
