Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис
Перевод Ю. Лукача
Скептик
Я Санта-Клаусу «прощай»
Промолвил в восемь лет,
А в двадцать лет – надежд на рай
Увы, простыл и след.
Совсем не это, сон гоня,
Язвит меня всерьез:
Кто был важнее для меня —
Бог или Дед Мороз?
Перевод Ю. Лукача
Бродяга
I
Как приятен жизни вкус
Без любовных уз!
Только трубка, я да пес, да широкий покос;
И дорога, и весна, и харчевня для сна;
Путь неведомо куда, и поля, и звезда;
И работа есть для ног, сонный пруд, тёмный лог;
Я шагаю, не спеша, вереск, чаща камыша;
Мир, как книжица, цветист, звучен ключ, зелен лист;
Дня горячие лучи растворятся в ночи,
Ночь порадует меня светом нового дня.
Милый взор и нежный рот, странник мимо пройдет;
Сердца жар и тонкий стан, прочь уходит цыган;
Путь – и цель, и божество, и призванье его.
О, весна и юность лет! Песня есть, горя нет.
Как же сладок жизни вкус
Без любовных уз!
II
Как же славно, Боже мой,
Вновь прийти домой!
Здесь на клевере пчела, даль чиста и светла;
С неба льется бирюза и ласкает глаза;
Покачаюсь в гамаке, долго был вдалеке
И устал от дальних стран, где дожди, где туман.
То ли мир утратил жар, то ли я уже стар?
Проступила седина… Вспоминай у окна
Дни, когда ты, полный сил, пылок был, весел был!
Кое-что теперь не так, пожелай юным благ —
Путь-дорогу, а потом в свой вернуться дом.
Если ж женщина внесла в дом немного тепла,
Если ты не одинок, Бог с тобой, дружок…
О, как сладок жизни вкус
Без любовных уз!
Как же славно, Боже мой,
Вновь прийти домой!
Перевод Ю. Лукача
Колючка Билл
Весною даже в рассветный час тьма – не видать ни зги.
«Джимми, выхода нет у нас», – сказал мне Билли Макги.
«Река вскрывается – ледоход. Нам надо пробиться в форт.
Худо бабёнке, глядишь – помрёт. Ну что, докумекал, чёрт?»
Я не дурак – ясно и так, всякий, кто поглядит,
Скажет: покуда они вдвоём, но баба вот-вот родит.
И я беспечно ответил: «Билл, хватит долгих речей.
Скажи – и двинем. Меня не страшит этот дохлый ручей».
Он был крутой, со стержнем внутри, живой и ершистый Билл.
Колючкой звался за то, что пить ядрёный виски любил.
Куда желал – туда кочевал; все знали его следы —
В Земле Бесплодной, в тайге холодной и у Солёной Воды.
С закатных гор до восточных озёр он был – закон и пример.
Но лишь одну любил он жену, невзрачную Джули Клер.
Он дал за шлюху семьсот куниц – и то был законный брак,
И в хижину ввёл свою, и она хранила его очаг.
Зимовка силы у нас отняла; мы ползком спустились к воде —
Я, Макги и его жена из поселка Бог-Знает-Где.
Грохот и плеск, скрежет и треск – стремнину пучило льдом.
Смеясь во весь рот, мы спихнули плот туда, в ледяной содом.
Поток подхватил, водой окатил, подкинул и дал пинка.
Казалось, всё вокруг закачалось, а вовсе не плот и река.
Хлюпая, рушились берега; припай волну рассекал;
Как дьяволов нос, вздымался торос и жидким блеском сверкал;
И донный лёд, как загаженный мёд, всплывал из мути гнилой…
Сквозь ледолом мы шли напролом, и плот наш летел стрелой.
Тоскующий Билл глаз не сводил с лица недужной жены.
Как смерть бледна, лежала она на брёвнах средь быстрины.
То материться пробовал он, то вдруг молитву шептал,
Склонялся на каждый чуть слышный стон и нежности бормотал.
Плота толчки, нырки и скачки ей были что острый нож.
А Билл зубами скрипел и скулил, с трудом унимая дрожь.
Едва я всхрапнул – он меня ущипнул и прокричал сквозь мглу:
«Похоже, совсем сбесилась река – стань к носовому веслу!
Там впереди – ледяной затор и теснина Адова Пасть!
Веслом или вплавь – к берегу правь, иначе можем пропасть!»
Прыжком вознесло – я стиснул весло. Ночь – хоть выколи глаз.
Льдины рвались, грызлись, толклись, грохот сдавливал нас.
Угрюм и суров, надвигался рёв стиснутых скалами вод,
А мы сквозь тьму навстречу ему неслись – был близок исход.
Взглянул я туда, где выла вода – и страх меня обуял.
Подумал о той, что лежала больной под грудою одеял.
Прорвался гнев; осатанев, в усилье ощерив рот,
Налёг на весло; повело, снесло – и в берег уткнулся плот.
Но вдоль уреза – вал ледяной, и кромка берега – лёд.
Меня затрясло от мысли одной: не закрепить – снесёт.
Шаря впотьмах швартовный отмот, услышал я Биллов крик:
«Джим, я сдохну – зачалю плот! Кидай мне конец, старик!»
Он прыгнул, упал, и ногти круша, пополз по льду как червяк;
К земле прильнул, канат подтянул, вскочил – и бегом во мрак.
Его из виду я потерял; швартов тянулся струной.
Как дьявольский хор, ледяной затор ревел у нас за спиной.
О Боже – всё! В ночи прозвучал мучительный женский стон.
Ему в ответ застонал канат; казалось, что лопнет он.
Дал слабину, скользнул по бревну, скрипнул, пошёл внатяг…
Сдержал я вздох: уберёг нас Бог почти у смерти в когтях.
Не толще пальца пеньковый трос – я глаз не мог отвести.
В две пряди он небрежно сплетён – и всё же
