Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис
С утра по кружкам разливал – вдруг стукнуло в висок:
На дне кувшина тусклый блеск – там золотой песок.
«Какие же мы олухи, – промолвил Дэн в тоске. —
Слышь, Билли, сила – в золоте, совсем не в молоке.
Подумай сам: как золото попало в молоко?
Промылось, жиром склеилось – всё просто и легко.
Оно везде – в земле, в траве, оно и там и тут.
Коровы Райли жрут траву – с ней золотишко жрут.
Билл, пахнет миллионами. Молчок! Сгребём доход —
Лишь выследим, где шляется золотоносный скот».
На целый месяц Билл и Дэн в старатели ушли —
У фермы Райли рыскали и дрызгались в пыли.
А Райли было наплевать – он только бросил взгляд:
«Чудные парни – день за днём всё трутся возле стад».
Дэн с Биллом за бурёнками прокрадывались вслед,
Дёрн промывали на лотках – добычи нет как нет.
И каждый чувствовал себя как полный дуралей:
Есть золотое молоко – нет золотых полей.
И вот, совсем отчаявшись, проклявши белый свет,
Случайно, по наитию наткнулись на ответ.
На чём же прокололись? И в чём причина та?
Плохо чищеный колодец и поилка для скота.
Перевод А. Кроткова
Пока печется хлеб[18]
Набей-ка трубку, раскури и сядь поближе, друг.
Я за лепёшкой пригляжу – как воздух-то хорош!
Ещё миль триста прошагать – а там Полярный круг.
Точнее не могу сказать, на пальцах не сочтёшь.
Нас обступив со всех сторон, вершины стерегут.
Вдоль речки серебрится рябь, лосось на плёсе бьёт.
Ущелья край порозовел – там перевал Чилкут.
Туда за месяц добредём, а может, и за год.
Да разве дело в этом, друг? От баб, вина и карт
Таким, как мы с тобой, вовек не накопить добра.
Всё, что имел, ты просадил – сгубил тебя азарт.
А мне по клавишам невмочь дубасить до утра.
Мы оба малость не в себе и малость не того.
Я за роялем виртуоз, а ты стихов знаток.
Свело нас золото с ума, но коль найдём его…
Смешно – мы оба прямо в ад отвалим без порток.
А если даже не найдём – себя недаром жжём.
Мы загорели дочерна, с медведем примем бой.
(Лепёшка славно поднялась; проткни её ножом).
Мы возмужали здесь, браток. А что возьмём с собой,
Назвать могу: ночлег в снегу, свинцовый груз вьюков,
Лыжню, и вёсла, и жратву, что обдирает рот,
И снегоступы, и ружьё, и пламя костерков…
Я думаю, обоим нам всё это впрок пойдёт.
Вверх по ручью мы целый день шли на шестах, пыхтя,
А подорожник вдоль воды лучился и мерцал.
Из нор непуганая тварь глядела как дитя.
Со дня творенья этот край никто не созерцал.
Утиный выводок не раз кидался из-под ног,
Дремал на ветке птармиган – скажи, ну чем не рай?
Водоворотом золотым курчавился поток,
А в нём форелей толчея – руками набирай.
Поспорю: лучше лекарей нас Север исцелит.
(Переверни лепёшку, пусть румянится в жару).
А я бы мог лежать в гробу, оплёван и забыт,
Иль догнивать, как вшивый пёс, забившийся в дыру.
Припоминаю, как сквозь сон, что злость во мне жила.
Имел я зуб на одного – прикончить мог бы враз.
Наполовину позабыл – забавные дела!
(Об этом – после; это, брат, совсем особый сказ).
Семь лет мы грелись у костра и спали в шалаше.
Мы двое чокнутых, браток, но дружба нас свела.
Ни разу не повздорили – перетолкли в душе.
И нашу дружбу мы в снегу отмыли добела.
Всё пополам – и честь, и срам, и куш, и бремена.
Мы побратались тут, в глуши, и крепче братства нет.
В опасности – плечом к плечу, в бою – к спине спина.
Ты – за меня, я за тебя; умрём – и весь ответ.
В краю, где сполохи горят, я чуть не запропал.
(Здесь буря налетает вмиг, как пёс из-за угла!);
Когда б в сугробе ты меня тогда не откопал,
То наша первая гастроль последней стать могла.
Но видит Бог – я не подох и стал упрям, как чёрт.
На клятой речке Коппермайн нам чуть не вышел гроб.
Весло в щепу, прошибли дно, ты вылетел за борт.
Тебя я выволок на мель, не то бы ты утоп.
В краю, где сполохи горят, зима черным-черна.
Царит безмолвие кругом, и страшен волчий вой.
А неба угольная копь безумных звёзд полна,
И человек ползёт, как клоп, пустыней снеговой.
Мерцает сполох, море – лёд. Заняться нечем нам —
Сидеть, курить и толковать про то, что жизнь груба,
Что бабы – стервы, пуст карман, и что по временам
То повезёт, то не везёт – уж такова судьба.
Запала в память мне одна побасенка твоя.
Ты так всё славно расписал, забыть я не могу…
Беллона – сонный городок, бразильские края,
Блудливый и бездельный люд на тёплом берегу.
Так ясно вижу – моря блеск, несносная жара,
Пыланье черепичных крыш, бамбука ровный ствол,
Колонны пальм… А что народ? Шумлив, как детвора,
Под синим куполом небес бесстыдно полугол.
Ты там красотку повстречал. В ней всё – латинский зной,
И блеск, и прелесть, и волшба: стройна, смугла, страстна…
Здесь, у огня, согрел меня тот образ неземной.
С ума, короче говоря, свела тебя она.
И вы сошлись, хотя она и замужем была.
Супруг – какой-то белый тип, пропойца-дуралей.
Терпеть супруга не могла, пинала и гнала.
(Переверни лепёшку, друг, не подгореть бы ей).
Но
