Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис
С него, как тыквенная плеть, твой волос в рост попрёт.
А я уж строго прослежу до капли весь расход».
Задира шутку оценил, и встречь отбрил жену:
«За рост волос я премию – аж тыщу – отстегну».
Сказал он правду ли, сболтнул – никто не разобрал.
Задира Дженкинс с той поры спокойствия не знал.
За ним с бутылкою жена ходила по пятам,
Втирала – даже за едой – целительный бальзам.
Его будила по ночам, целуя нежно в плешь.
Но как ни тёрла, ни скребла – нет волоса, хоть режь.
Народ догадливый у нас – суть дела он просёк.
Ловчила Дэвис как-то раз в компании изрёк:
«Совсем бабёнка извелась, а толку хоть бы чуть.
Нам надо в долю с ней войти, с Задиры оттянуть.
Мы по закону создадим (кто выпил, пусть заест)
«Растите-Кудри-Дженкинса» – Акционерный Трест».
Народ карманы вывернул – и сумма набралась.
Навыбирали в комитет – за дело отвечать.
Жена Задиры морщилась, но всё же поддалась.
Свидетели, и подписи, и ко всему – печать.
Толпой акционеры вломились прямо в дом.
Сказали: дело на паях, теперь ты наш должник.
С макушки шляпу сдёрнули; с оптическим стеклом
Всю Дженкинсову лысину обследовали вмиг.
Понакупили «Тэтчем», «Сок Джея», «Кудролин»,
И «Семь Заботливых Сестёр», и прочую фигню.
И каждый нагло заявлял, что только он один
На черепушке Дженкинса возгонит волосню.
Все ржали и хихикали, а он на стенку лез.
И акции компании скакнули до небес.
Акционеры чаяли сорвать солидный куш,
И Дженкинсову жёнушку заботил только муж.
Все спорили и лаялись, кому куда ступить.
Решили: плешь размежевать, делянки – застолбить.
Делили с криком, с воплями – но утрясли вопрос.
А сам владелец лысины пошёл умом вразнос.
«Придурки, – изредка вставлял, – глядеть на вас – тоска;
Всё то, что вы придумали, не даст ни волоска.
Затея ваша дохлая». И вдруг… Однажды он,
О шевелюре поскорбев, которой был лишён,
Собрался спать – и пережил чувствительный страшок:
На маковке проклюнулся младенческий пушок.
Он скрючился от ужаса: ведь тыщу посулил!
И цапнул бритву второпях, и череп обскоблил.
И, в ближнюю аптеку прокравшись втихаря,
Купил настой «Волосодёр» – два полных пузыря.
Жена Задиру пользует, не отстаёт народ,
А он ночами действует совсем наоборот.
Все нервы напрочь истрепал – понервничаешь тут.
А волосы, назло всему, уверенно растут.
К развязке дело близилось. И вот денёк настал,
Когда в своих метаниях Задира заплутал.
В мозгах сплошное месиво. Одно грызёт и ест —
Сберечь бы тыщу долларов и кинуть чёртов Трест.
Виной своей измаялся, нытьём замучил всех:
«Парик придётся нацепить – хочу покрыть свой грех.
И днём растут, и ночью прут – не удержать никак».
Однажды глянул в зеркало – и взял его столбняк.
Узревши цвет своих кудрей, он крик сдержал едва.
Ей-Богу, парни, я не вру: как майская трава.
Сперва прикинул: выкрашу я патлы в чёрный цвет.
Но не решился – понял: Месть взялась за пистолет.
Смирился, голову склонил, признал, что маху дал,
Жене и Тресту отстегнул кусок, что обещал.
Но сделав, призадумался – идея прибрела:
А почему бы не скупить тот Трест – и все дела?
С утра с обритою башкой явился в комитет,
Всего за сотню выкупил владельческий пакет.
Всё было по закону – чертовски ловкий ход.
Но сделка – факт. И с носом остался весь народ.
И много лет ещё потом жила молва окрест
Про то, как обмишулили Акционерный Трест.
Перевод А. Кроткова
Матери
И будет песня в душе твоей,
И будет радость в твоих глазах,
Когда, отмечена меж людей,
Проснешься утром, забыв про страх,
В предвосхищеньи благих вестей,
Как души праведных в Небесах,
И будет песня в душе твоей,
И будет радость в твоих глазах.
И будет горе в душе твоей,
И будет мука в твоих глазах,
Когда проводишь своих друзей,
Когда любимых оплачешь прах.
И выжжет сердце, как суховей,
Та боль, которою мир пропах,
И будет горе в душе твоей,
И будет мука в твоих глазах.
Но вспыхнет слава в твоих глазах,
Но мир наступит в душе твоей,
Когда вечерние трели птах
Тебе на раны прольют елей.
Придет отрадой на склоне дней
Любовь, не гаснущая в сердцах,
Как мир Небесный в душе твоей,
Как Божья слава в твоих глазах.
Перевод Ю. Лукача
Сон
Огнём костра уныло освещен,
Сидел забытый Богом человек.
Вокруг себя пустыню видел он,
Где ивы блеклые да голый снег.
Он кожаный в руке держал мешок,
Смотрел, не видя, как плясал огонь,
Тяжелый, желтый золотой песок
Пересыпая в жесткую ладонь.
Весь пот и кровь его тоскливых дней,
Тяжелых дней проклятая цена…
Набил он трубку и забыл о ней.
Так шли часы. Стемнело. Тишина.
У маленького дымного костра
Он спал, не просыпаясь, до утра.
Когда к нему сквозь падающий снег
Пришел с ружьем и встал невдалеке
Высокий молчаливый человек
С глазами волка, с шрамом на щеке.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
А спящий видел сон: в сырую ночь
Торопит он вспотевшего коня.
Как он устал! Спеша ему помочь,
Блеснули два приветливых огня.
Кабатчик, подозрителен и зол,
Его впустил, засовы отведя,
И
