Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур
Долг. Грабительские проценты, спрятанные в «честном» документе. Негодные материалы от исчезнувшего поставщика. Проваленный проект. Смерть доверчивого хозяина. И готовый прибрать к рукам лакомый кусок земли на тракте хищник. Схема выстраивалась в голове сама, четкая, как в уголовном деле, которое я когда-то помогала разбирать Диме.
«Стандартная схема рейдерского захвата, — подумала я с горьким сарказмом. — Только веком раньше».
От гнилых бревен тянуло сыростью и безнадегой. Я отвела взгляд, ища чего-то живого, и увидела вдали блеск воды.
— Туда, — сказала я Алеше. — К реке.
Широкая, неторопливая, она блестела на майском солнце, как расплавленное серебро. У самого берега, на скрюченном табурете, сидел мужчина и чинил сеть. Его движения были медленными, точными, неспешными: каждое действие обдуманно и лишено суеты. Иван. Брат Михаила.
Он услышал наши шаги, поднял голову. Его лицо не выразило ничего. Только глаза, такого же серого, как у Алеши, цвета, скользнули по мне оценивающе и быстро. Вся его речь, как я уже вспомнила, обычно сводилась к «ага», «нет», «щас» и дельному замечанию раз в полдня. Молчаливый утес.
— Мария Петровна. Отошла? — его голос был глуховатым.
— Отошла, Иван, — кивнула я. — Улов есть?
Он мотнул головой на небольшое ведро, где плескалось с десяток мелких карасей.
— На уху хватит. На продажу негусто.
Ничего лишнего. Ни вопроса, ни упрека, ни жалобы. Просто констатация факта. Его присутствие было каменным, нерушимым. Сердце и мышцы двора, как верно подсказывала память. Он не бросит. Он здесь, на своем посту: у реки, у сетей, у тяжелой работы. Он — последний бастион.
И снова, будто от мокрого запаха реки и тихого шороха сетей, всплыло воспоминание. Уже после похорон. Этот же Иван, но с лицом, искаженным немой яростью, сжимает кулаки так, что костяшки белеют. И сквозь стиснутые зубы шипит:
— Неспроста это… Не мог он… Сам не упал. Рогожинские волки…
И тут же, как оса, вьется вокруг него Груня, хватая его за рукав и шипя уже от страха:
— Заткнись, дурак бестолковый! Тебе же хуже будет! Слышишь? Молчи!
Да. Он все знал. И все понимал. И молчал. Потому что сила была не на нашей стороне, а его молчаливая, упрямая честь велела не бросать слов на ветер, а держать оборону. Как он держал ее сейчас: один, с ведром карасей и починенной сетью, в ожидании приказа или просто — конца.
Мы постояли еще минуту в тишине, нарушаемой лишь плеском воды. Потом я положила руку на плечо Алеше, ощутив под ладонью его худенькую, но напряженную кость.
— Ладно, полководец. Самый важный объект покажешь теперь. Где у нас… архив?
Мы поднялись в нашу комнату. Алеша подошел к сундуку, с трудом приподнял крышку. Оттуда пахнуло сухими травами и бумажной пылью.
— Тут папино, — прошептал он.
На дне, под стопкой рубах, лежала пачка бумаг. И один, отдельный лист, сложенный вчетверо, с печатью.
Вексель.
Я развернула его. Начала читать. Сначала глазами Марии. Потом глазами Евгении Сергеевны Соколовой, главного бухгалтера.
Цифры. Проценты, написанные мелким, бисерным почерком. Формулировки: «…а в случае просрочки, взыскивается в счет долга как указанное в залоге имущество, так и трудовая сила владельца оного…»
Кровь ударила в виски. Не от страха. От холодной, всесокрушающей ярости.
— Это не долговая расписка, — сказала я тихо. — Это кабала. Подсунули, как фальшивую монету.
И вдруг Алексей, прижавшийся ко мне, прошептал:
— Мама… Помнишь как… Папу в тот день… нашли у моста. А перед тем… он от Рогожина шел. Говорил, что все уладит. Домой пришел весь белый, как мел. И все шептал: «Не отдам… Ни за что не отдам…»
Последние слова Михаила обрели плоть, время и место. Он шел от Рогожина. После «беседы». После угроз.
Для честного, любившего свою семью больше жизни мужчины это был не разговор. Это был смертный приговор.
Я встала, зажав в кулаке бумагу.
— Все. Инвентаризация окончена. Спасибо, полководец.
Он смотрел на меня с облегчением.
— А теперь иди к Танюше. Скажи Груне, чтобы накормила вас. Маме нужно подумать.
Глава 4 Первый рассвет. Тактика и мобилизация
Глава 4 Первый рассвет. Тактика и мобилизация
Первый петушиный крик не разбудил, а выдернул меня, будто клещами, из черной, бездонной ямы, в которой не было ни сна, ни мысли, просто свинцовая усталость тела и души.
Я вскинулась на жесткой кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы впились в домотканое покрывало. Глаза за секунду обежали уже знакомые очертания: почерневшие бревна, тусклое стекло окна, икону в углу.
Дача. Кресло. Дима в трубке телефона…
Но нет. Только скрип половиц под собственным весом и пронзительный, наглый крик за окном, раздирающий предрассветную тишину.
«Старый Ям». Май.
Я подошла к окну, отодвинула тяжелую ставню. Воздух хлынул в лицо не остывший за ночь, а уже теплый, густой, пьянящий запахами распустившейся сирени, влажной земли и дыма из далекой деревни. Внизу, в саду, буйствовала зелень. Яблони стояли в бело-розовой пене, кусты смородины лоснились молодыми листьями, а трава у плетня была такой изумрудной, что глазам больно.
А в памяти осень на даче… желтые листья, сырость, кофе…
Контраст был таким оглушительным, что я прислонилась к косяку. Грудь свело не тоской, а странным, щемящим восторгом. Красиво. Дико, немыслимо красиво. И как будто сама эта весна — мое личное пробуждение. Из той, прежней, уставшей осени в этот буйный, требовательный к жизни май.
Сразу вспомнилось вчерашнее. Лучина, столбцы, аккуратный почерк на клочке бумаги. «Активы. Пассивы». План, который я набросала в ночной тишине, когда два голоса во мне — сломленной Марии и цепкой Евгении — сплелись в один стальной трос.
Ну что ж, генеральный директор «Старого Яма», за работу.
Первым делом — касса. Я опустилась на колени перед дубовым сундуком, отодвинула верхнюю одежду. Рука сама, без подсказки, нащупала в углу небольшую деревянную шкатулку с потертой крышкой. Внутри, на бархатной подкладке, вытершейся до ниток, лежало состояние: горстка медяков да несколько серебряных монет.
Я высыпала все на покрывало и начала считать. Не спеша, подушечкой пальца перебирая каждый пятак. Итог был печален, но не убийствен. На полном безденежье не сидели. Но и пировать было не на что.
«Капля в море, — подумала я, упаковывая монеты обратно. — Но если этой каплей не бросаться, а точечно поливать корни, может, и выживем».
