Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

Рядом, в следующем стойле, Зорька лениво жевала сено. Кобыла постарше, уже не та, что раньше, но костистая, крепкая. Просто вид у нее был какой-то усталый, обвисший, будто и она, как все, сникла после смерти хозяина.

— Зорька все тащит, что тяжко, — пояснил мальчик. — Только не так резва стала.

Алеша повел меня дальше, к последнему стойлу, и тут я увидела настоящую беду. Молодой жеребенок светлой масти стоял, понуро опустив голову. Шерсть его была матовой, свалявшейся, а ребра выпирали так, что сердце сжалось. Подстилка была мокрой и грязной, явно не менянной день или два.

— А это Ветерок, — голос Алеши стал совсем тихим. — Папа купил, говорил — смена Орлику. А потом… потом все как-то…

Он замолчал, сглотнув. Видно было, как ему трудно подбирать слова.

— Папа ушел… а ты, мама, слегла. Совсем. Неделю никуда не вставала. Потом встала, да как будто не ты, а тень. Ходила, смотрела в одну точку. А потом приказчики рогожинские начали ездить, страху нагонять. Потом Ульяна Потаповна чуть не ушла, кричала, что все пропало. А дядя Иван молчит, только топор в руках сжимает да на реке пропадает. А сегодня… — его голос оборвался, и он посмотрел на меня прямым, слишком взрослым взглядом, — сегодня сам Рогожин приехал. И тебя… ударил.

Он глубоко вдохнул, расправив плечики с таким видом, будто взваливал на себя неподъемную ношу.

— Вот и никто ничего не делал. Все боятся. Даже Федька и тот от страха руки опустил. Я думал… я думал, и тебя больше нет. По-настоящему. А потом ты очнулась. И стала… другая. Спрашивать начала. Глазами видеть. Может, если ты все увидишь, точно узнаешь и тогда исправить можно?

Слова его обрушились на меня с такой силой, что я едва устояла на ногах. Не от усталости. От боли — острой, ясной и чужой-родной одновременно. Боль Марии, которая не смогла устоять под этим прессом. Боль Алеши, который остался один перед всей этой бедой. Я медленно опустилась перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Взяла его лицо в свои ладони — шершавые, но нежные. Заставила смотреть на себя.

— Слушай меня, Алеша. И запомни раз и навсегда, — голос мой звучал тихо, но так, что, казалось, его услышат даже лошади в стойлах. — Мама вернулась. По-настоящему. И я не позволю больше никому — слышишь? Никому — обижать тебя, Танюшу или наш дом.

Он замер, широко раскрыв глаза. В них, кроме привычной уже взрослой серьезности, промелькнула робкая, детская надежда.

— У нас есть дом, сынок. Не просто дом. У нас есть «Старый Ям». Постоялый двор. Место с историей, которое помнит и дедов, и прадедов. Место, где путники отдыхали, новости слушали, лошадей меняли. Его не просто так на тракте поставили. Свою легенду он имеет и свою силу.

Я пристально смотрела в его серые, мои глаза, вкладывая в каждое слово всю твердость, на которую была способна и Евгения, и собравшая волю в кулак Мария.

— И никто, слышишь, Алеша, никто нас отсюда не выгонит. Ни Рогожин, ни его приказчики, ни сам черт, если он вздумает за них заступиться.

Я отпустила его лицо, но продолжала держать взгляд.

— Но месяц у нас есть. Всего один месяц, чтобы доказать этому купцу, как он ошибался. Чтобы показать всем, кто опустил руки, что «Старый Ям» еще дышит. И что дышать он будет, покуда мы тут, на ногах, стоим. Поможешь мне?

Он кивнул. Не раздумывая. Кивнул так, что непослушный вихор упал ему на лоб. И в этом кивке была не детская покорность, а согласие воина, принявшего приказ.

— Помогу, — выдохнул он. И в этом слове не было ни тени сомнения.

Его кивок, твердый и взрослый, стал для меня последней точкой опоры в этом качающемся мире. Я потрепала его по стриженой макушке — жест, который тело помнило, — и, превозмогая ноющую боль в затылке, поднялась. Теперь, когда мы с ним были заодно, можно было идти дальше.

— Ладно, полководец. Следующую позицию показывай.

Он взял меня за руку и вывел через открытые ворота конюшни на задний двор, туда, где владения «Старого Яма» упирались в густую стену прибрежного леса.

И я увидела.

Не хозяйскую задумку, не планы на будущее. Я увидела незаживающую рану. Несколько вкопанных, уже покосившихся столбов торчали из земли, как обглоданные кости. Рядом груда бревен, почерневших от дождей, покрытых зеленой, склизкой плёнкой гнили. От всего этого места, от этой груды мёртвого дерева, тянуло запахом сырости, плесени и краха.

Я застыла на месте. И в этот миг, будто от этого самого запаха, сознание выхватило из глубин памяти яркий, острый кусок прошлого.

Зима. Искристый, колкий снег хрустит под валенками. Михаил, румяный от мороза и возбуждения, чертит в снегу палкой, объясняет:

— Смотри, Маша! Вот тут, прямо от стены дома, новые сени прирубим! Закрытые, просторные. С печуркой, чтобы зимой тепло было. Кибитки купеческие смогут внутрь заехать, лошадей под крышей распрячь, а люди отогреться, не на ветру ждать.

Глаза у него горят, как у мальчишки, нашедшего клад.

— Деньги? Да возьмем у Рогожина! Он, говорит, дело одобрил, под хороший, но честный процент готов дать. Документ я сам смотрел: все чинно, благородно прописано. Подмахнем и с весны за дело!

А у меня внутри холодный, тревожный комок. Неясный страх.

— Миша, давай не спешить, — шепчу я. — Подождем, сами накопим мало-мальски…

Но он уже меня не слышит, захваченный мечтой о расширении, о будущем достатке. Он обнимает меня, треплет по спине своей большой рукой в варежке.

— Пойми, Машенька! Сейчас купец к городу подъезжает и проедет мимо нас, в городскую гостиницу, коли у нас сеней теплых нет и коней сменить негде с комфортом. А мы построим и все поезда наши будут! Все перед самым городом к нам сворачивать станут, чтоб с утра пораньше, отдохнувшими, по делам въезжать! Место-то у нас какое: последний ям перед городом, на самом виду!

Картинка погасла так же резко, как и вспыхнула. Оставив во рту горький привкус отчаяния Марии, которую тогда не послушали, и холодной ярости Евгении, уже видевшей в этом «чинном документе» развод за версту.

— Бревна, — тихо сказал рядом Алеша. — Папа потом ругался… Говорил, они ему сырые подсунули, с гнилью внутри. А тот мужик, что продал, потом как сквозь землю провалился.

— Понятно, —