Золотое зеркало - Якоб Вассерман

ледяную глыбу, чтобы не быть унесенным бурей. Эго было настоящее неистовство стихий, заставлявшее сердце замирать от ужаса. Несмотря на это, все мои мысли были заняты Треванионом; мне казалось, что открылись ворота в таинственные чертоги полярного сияния, чтобы впустить его туда. Я не знаю, сколько времени пролежал я так без движения, с напряжением всех своих сил. Когда буря немного стихла, я пополз на руках и на ногах к нашей хижине и, только добравшись до гранитной стены, решился встать на ноги.  Рахотинский с каким-то механическим и сердитым сознанием своего долга не отходил от постели боровшегося со смертью Мирмелля. Мне с трудом удалось уговорить его идти со мною на глетчер. Мы дождались, когда вьюга стихла, и, запасшись веревками, стали подниматься на ледник. Никто не откликался на мой громкий зов; вьюга замела все следы. Я заметил открытую трещину в том направлении, где исчез Треванион; она была очень широка и зияла, как бездонная пропасть. Я начал кричать, наклонившись над этой бездною, бросил туда веревку, -- во все было напрасно. Рахотинский стоял, прислонившись к огромной ледяной глыбе; вдруг он произнес хриплым голосом: "Солнце!" Пылающий сегмент всплыл над горизонтом, и вся окрестность озарилась ярким пурпуром.  Я не помню, сколько дней прошло с того времени до появления на горизонте судна, помню только, что был твердо уверен, что оно должно придти и что моя судьба дошла до своего поворотного пункта. Вторую антарктическую ночь я не мог бы пережить. Во мне скопилось столько энергии бороться за жизнь, что это не могло и не должно было пропасть бесследно. Судьба передо мной в долгу, говорил я сам себе, и я, во что бы то ни стало, вырву у нее свое.  Аллан Мирмелль давно уже покоился под землею, когда его яхта подошла к берегу. Капитан, сильно озабоченный нашей судьбою и видевший в распоряжениях своего хозяина грустное проявление его ненормальности, решился действовать против отданных ему приказаний. Да и пора ему была приехать! Я чуть не сошел с ума в обществе вечно молчаливого и угрюмого Рахотинского. Когда я вступил на палубу судна, мне показалось, что я воскрес. Нас начали расспрашивать о наших приключениях; Рахотинский уже не мог отвечать -- он помешался. Что ясе касается меня, то я был в состоянии передать в коротких словах лишь главнейшие происшествия. До сегодняшнего дня я никогда и никому не говорил о случившемся. Я попросил капитана высадить меня в Сиднее в Австралии и там я начал свою жизнь сначала. Глава шестнадцатая. Обезьяна и зеркало.  -- Я редко слышал, чтобы слова: "я начал свою жизнь сначала" были употреблены так кстати, были так уместны, -- произнес Каэтан, когда Хадвигер кончил свой рассказ.  -- И как нам всем известно, он может быть вполне доволен результатом, -- прибавил Борзати, устремив на Хадвигера долгий ласковый взгляд.  Хадвигер окинул всех странно-блестевшим взглядом, как будто хотел спросить их: "Разве вы знаете это? Разве испытали это вы, богатые, знатные, избалованные, всегда имевшие в своем распоряжении и время, и место, и свободу, п право выбора"?  -- Не кажется ли вам этот час похожим на сказку? -- обратился князь Зигмунд к Хадвигеру. -- Разве не удивительно, что вы живете здесь среди прекрасной природы опять со своими друзьями, которым рассказываете в первый раз о тех необыкновенных, далеких и интересных событиях? Может быть, я ошибаюсь или не могу точно и верно выразить свое впечатление, но для меня во всем этом есть что-то похожее на отражение, что-то более глубокое по смыслу и значению, чем вы сами можете себе представить в данную минуту. Слово не всегда только название предмета, иногда оно становится символом познания и стремления в высь.  -- Вы правы, князь, -- отвечал Каэтан, -- и это лучшее, что можно было сказать.  -- А лучшее, что можно сделать, -- послышался голос Франциски, до этой минуты молчавшей и погруженной в свои собственные мысли, -- это дать ему золотое зеркало.  -- Вот предложение, которое не встретит возражений, -- сказал Ламберг, улыбаясь и рыцарски красивым жестом испрашивая безмолвное согласие Каэтана и Борзати. Хадвигер встал краснея, как школьник.  -- Сидите, Генрих, -- уговаривал его Георг Винценц, -- мы не можем упустить такой удобный случай устроить торжество. Вы должны подождать, пока вам передадут ваш трофей с подобающими церемониями.  -- Отлично, засмеялся князь, -- нам удастся, пожалуй, выслушать и речь.  -- Мы обязаны зеркалу большою благодарностью, -- продолжал Ламберг. -- Разве кто из нас с этой минуты возьмет его в руки, не увидав в нем бесчисленного множества лиц и фигур? Какое удивительное и глубокое значение имеет тот факт, что поверхность этого зеркала не отражает ясно смотрящегося в нее лица, ведь она матовая. И все-таки в ней заключен целый мир. Женщины и мужчины, животные, корабли я дома, мореплаватели и эмигранты, рыцари и слуги, горожане и крестьяне, завоеватели и художники, влюбленные и преступники, чудаки и бесноватые, отчаянные и глупцы, хвастуны и мученики, случайности, видения и чудеса, -- все отражается в поверхности этого зеркала. Ни один из нас, ткавших эту ткань событий, не старался превзойти своего партнера, а о соревновании между нами не могло быть и речи. Это не было соисканием, это было добровольным даром. И мы присуждаем зеркало вам, Генрих, потому что ваш дар был наиболее ценным, исходящим из глубины души. Вот все, что я хотел сказать и, в сущности, мое стремление к торжественности этил вполне удовлетворено.  Каэтан и князь зааплодировали. Хадвигер продолжал стоять, опустив голову. Ламберг подошел к двери и надавил кнопку электрического звонка, чтобы велеть Эмилю принести зеркало. Но вместо Эмиля явилась кухарка и взволнованным голосом сообщила барину, что обезьяна убежала, а Эмиль ушел искать ее.  -- Убежала? но ведь теперь уже ночь! -- вскричал Ламберг и начал расспрашивать смущенную служанку. Из расспросов выяснилось, что еще после обеда, когда пришел князь, Квэкола утащила из спальни зеркало и убежала с ним. Эмиль очень рассердился и целые два часа безуспешно разыскивал ее по всему дому, по всем комнатам, по подвалам и чердакам. Наконец он вышел на балкон и увидел Квэколу; она сидела, забившись в угол под плющом и завернувшись в велосипедный плащ, который она где-то стащила, и держала в руке украденное ею зеркало. Эмиль попытался отнять у нее похищенные вещи, но она так злобно зарычала на него и вообще так вела себя, что ему