Андреа Дельфин - Пауль Хейзе
вовсе не нужно. -- Делайте, что хотите, -- сказала она. -- но меня оставьте в покое. -- Ваше последнее слово, графиня? -- Я уже сказала. -- Ну, нечего делать, придется устроить так, чтобы с ним приключилось что-нибудь в дороге, хотя это опаснее и хлопотливее. -- А что же насчет Гритти? -- Ну, о нем поговорим другой раз. Позвольте вас проводить к гостям. Андреа услышал стук затворяемой двери и мог теперь подняться. Но то, что он услышал, парализовало сто движения. Сквозь стену доносились до него шутки и смех молодежи: при мысли о том, что жизнь и смерть, преступление и легкомыслие шли тут рука об руку, он почувствовал, что волосы его становятся дыбом. Когда он с трудом, спотыкаясь в темноте, спустился вниз, рука судорожно схватила кинжал, который он всегда носил с собою. Он до крови искусал себе губы. И у него хватило самообладания пойти к Смеральдине и сказать ей, что зрелище развеселило его, но, что больше он не осмелится спрятаться там, рискуя быть замеченным. После этого он дал ей все деньги, бывшие у него, и попросил позволения тотчас же уйти и лучше всего по доске. Она, по обыкновению, перекинула доску, и он твердым шагом достиг своего жилища, ноги его не дрогнули, хотя он уже решился на третье кровавое дело. Но на этот раз не из-за мести, а для спасения своего покойного мужа. Он отворил ее пресечь зло в корне и вернуть сына безутешной матери. Тихо ступая, он вышел в сени и прислушался. Дверь у хозяйки была закрыта, но он слышал, как она в бреду разговаривала с тенью своего покойного мужа. Он отворил дверь на улицу. Она была пуста и темна, но он знал дорогу и быстро зашагал через ближайшие переулки к мосту капала, у ворот графини Амадеи. Нигде не было видно гондолы, и он был уверен, что старик пойдет домой пешком. Он прижался к колонне у входа, и не спускал глаз с двери. Но рука его, державшая кинжал наготове сильно дрожала, и сердце так сильно билось, что он с трудом дышал. Он не мог понять, какая сила удерживала на этот раз его карающую руку, почему все в нем возмущалось против его святой мести вынужденного кровопролития. Он, однако, не поддавался внутреннему побуждению оставить свой пост. Плечом он уперся к колонне, рукой обтирал лоб, на котором появился холодный пот. "Надо выдержать", -- говорил он сам себе, да поможет мне Небо, пусть это будет тогда в последний раз. Вдруг ему пришло в голову, что Malapiero наверно пойдет домой под защитой слуг и отчаяние охватило его. Только что он хотел выйти из своего убежища, как дверь отворилась, и он увидал выходившего мужчину. он приближался к нему, из-под шляпы виднелись седые его волосы, твердые шаги застучали по каменным плитам, путник осторожно держался в тени домов. Вот он приблизился к дому, у которого прятался метатель. Как бы предчувствуя опасность, он полуприкрыл плащом лицо и левой рукой придерживал шпагу, взятую с собой, несмотря на запрещение Он прошел мимо врага, не заметив его; тот шагов на десять отстал от него. Приблизившись к мосту, путник вдруг услышал за собой шаги, он обернулся, плащ от порывистого движения упал с лица -- и в ту же минуту его высокая фигура с хрипеньем повалилась на землю: сталь глубоко вонзилась в тело. "Матушка, бедная матушка!" --простонал убитый. Голова его откинулась назад, глаза сомкнулись навсегда... Воцарилась мертвая тишина. Мертвец лежал навзничь на спине, с распростертыми руками, как бы желая ими удержать погасшую жизнь. Шляпа свалилась с головы, под седым париком в беспорядке рассыпались темные кудри, молодое лицо казалось спящим при слабом свете ночи. За ним стоял неподвижно, как статуя, его убийца и глаза его бессмысленно глядели на свою жертву. Он не мог примириться со случившимся, он старался убедить себя, что под молодым лицом скрыто старое того самого, кто там, у Леоноры, преступно посягал на жизнь его друга. он ведь собирался помешать его замыслам и вернуть матери, не так ли? Что же этот мертвый прошептал про какую-то мать? Почему мститель и судия стоял сам, как осужденный, и, скованный ужасом, не мог пошевелиться и трясся, как в лихорадке. Наконец, кровь отхлынула от головы, и он мог увидеть кинжал в груди мертвого. Машинально он произнес вслух слова, вытравленные им самим на рукоятке кинжала. (Смерть всем инквизиторам!" Глаза его с ужасом блуждали по убитому, как бы силясь разгадать роковую ошибку. Мысли с быстротой молнии пронизывали мозг. Вдруг он окончательно пришел в себя и понял все: понял, что никогда ничем не может искупить этого убийства. Конечно, все теперь ему было понятно и ясно в мельчайших подробностях. Бедный юноша ночью не мог противостоять желанию еще раз увидеть губительную красоту чародейки. У ворот он узнал, что у графини гости. Он решил уйти домой, не желая показаться чужим. И вот друг его успел подстеречь и убить из засады. Только ясно поняв всю беспощадную голую действительность, он не в состоянии был двинуться. Он бросился на колени перед усопшим и стал смотреть ему в лицо. Дикий смех сорвался с его уст, когда он зацепил рукой за парик, так жестоко обманувшей его. Он вспомнил, что он сам же советовал другу не показываться открыто на улицах. Он сам вырыл могилу своему другу и себе. Он сорвал с него одежду, приник ухом к его груди со слабой надеждой услышать биение сердца. Но, увы. все оставалось холодным и безжизненным. Но вот снова распахнулись ворота и опять показалась высокая фигура в плаще. Свет из сеней падал на седины старого Malapiero, возвращавшегося домой. Андреа увидел его: ужасная ирония судьбы! Вот человек, которому предназначается удар. От него он мнил спасти Венецию ее нобили, плебеев и друга. Он шел беззащитный, одинокий -- ничто не препятствовало нападению -- кинжал тут; но этот кинжал обагрен кровью невинного. Чем теперь он собственно отличался, он, судия и мститель, от того человека, которого он приговорил. Все эти мысли отрывками проносились в его мозгу. Он собрался с силами, вскочил, вытянул кинжал из раны и бежал, незамеченный инквизитором. Ему пришло в голову, что старый Malapiero, найдя убитого, мысленно поблагодарит неизвестного убийцу, -- и он стиснул зубы, чтобы подавить дикий крик отчаяния. Добравшись до своего дома и войдя в незапертую дверь, он увидал наверху, на обычном месте старухи, дочь ее, которая, стоя на верхней ступени, свесилась с перил. -- Наконец-то вы вернулись, -- прошептала она
