Андреа Дельфин - Пауль Хейзе

весть о втором убийстве. Что это было преднамеренно и что поразили именно инквизитора, этого не могли скрыть от народа. Никто не сомневался, что эта вторая удача ободрит и поощрит убийц к дальнейшим злодеяниям, хотя на этот раз кинжал скользнул в сторону, и рана не была смертельна, но все же это подрываю, так как они не могли привести в исполнение ни одного приговора, если не хватало одного члена. Его господство было на время прервано, а главнее всего разрушена та сила, которой они себя окружали, и пропадала вера и их могущество и всеведение. Все меры предосторожности были исчерпаны, при выборе нового члена трибунала, весь Совет Десяти дал клятву держать в тайне имя избранника. И что же? Немного времени спустя, рука убийцы поражает именно новоизбранного. Невольно подозрение пало на самих же членов правления, искали изменника среди своих. Арестовали секретаря трибунала, который последний видел старика до нападения, учинили строгий допрос под угрозой смерти. Но все это ни к чему не повело. Да и что могло помочь в данном случае: половина венецианцев состояла сыщиками на службе трибунала и следила за другой половиной. Напавшему хоть на малейший след этого преступления сулили щедрое вознаграждение. Теперь эту сумму утроили. Но так как предполагали заговорщиков среди знати, то эта мера оказывалась бесполезной. Вышли приказы закрывать с наступлением темноты все гостиницы и кабаки, запретили ношение масок и оружия. Всю ночь по улицам ходили патрули и слышны были оклики часовых на каналах. Никому из уезжавших не выдавали паспортов, а при входе в гавань стоял огромный сторожевой корабль, осматривавший каждое судно выходившее и приходившее в Венеции; даже у членов правления требовали пароль при пропуске. Весть, конечно, преувеличенная об этих строгостях облетела весь континент. Венецианец, собиравшийся ехать на родину, откладывал поездку до более удобных времен; имеющие сношения с торговыми домами Венеции, прекратили их, предпочитая выждать до более спокойного времени. Все это отозвалось на городе, который казался вымершим. Аристократы заперлись в своих палаццо и, всюду видя шпионов, не принимали никого. Простой же народ, хотя и наблюдал с злорадством за паникой среди знати -- все же чувствовал на себе неудобство этого положения. Тяжело было отвыкнуть от карт и вина в остериях, быть опрашиваемым каждую минуту часовыми и бояться ежечасно клеветы. К немногим, чувствующим себя недурно под давлением этой строгости и страха, принадлежал и Андреа. Его допрашивали утром после преступления, но он провел их, сочинив, что ездил в ту ночь на Лидо, с целью узнать мнения рыбаков относительно трибунала. Мелочи же, сообщенные им трибуналу, о палаццо австрийского посланника и о дворце Амидеи, были давно известны, шпионам, но свидетельствовали об его усердии. Самуил не преминул донести о странности приятельских отношений между ним и секретарем посольства; Андреа же разъяснил, что был давно знаком с ним в Брешии, факт, могущий лишь служить их целям. Таким образом, не проходило дня, чтобы Андреа, справившись с работой нотариуса, не шел к своему другу, которому скоро разговор с мрачным, удрученным каким-то тайным горем человеком сделался своего рода потребностью. Он питал к нему безграничное доверие, тот же факт, что он в разговорах редко затрагивал политические темы, проистекал более из деликатности, зная, что при различии наций, он едва ли мог рассчитывать на его сочувствие. Он со смехом рассказал ему, что его предостерегали, называли Андреа шпионом синьории. Всех удивляла ею нескрываемая дружба с заподозренным австрийцем. -- Я же не нобиль, -- ответил ему Андреа. -- Что я посещаю вас не ради политики. очевидно ясно даже Совету Десяти. так как они меня ни разу не беспокоили по этому поводу. Я же вас полюбил и с трудом бы мог отказать себе в удовольствии поговорить иногда с вами, я же ведь совершенно одинок. Раньше, бывало, моя добрая хозяйка развлекала меня иногда своими разговорами, но теперь она больна, бредит ужасами Венеции.  Так было на самом деле. Услышав о втором покушении на инквизиторов, она бродила, все задумываясь, к вечеру же ею овладевало страшное волнение. Она теперь твердо убедилась, что дух ее мужа только и мог совершить эти таинственные убийства, по ее мнению, мог лишь бесплотный дух обмануть во второй раз бдительность Венеции. Она нарядилась в свое лучшее платье и решила просидеть на лестнице всю ночь, в ожидании покойного мужа. Трогательно было видеть заботливость бедной помешанной: она приготовила любимые им блюда на столе, вокруг которого поставила три кресла; сама же не евши просидела большую часть ночи на лестнице и лишь на рассвете удалось Мариэтте с помощью Андреа свести бедную женщину в спальню и уложить в постель. Началась лихорадка, сама по себе неопасная, но все же лишившая ее сознания. Андреа, искренне жалея ее, с горечью вынужден был слушать весь ее бред. Сознание, что болезнь бедняжки лежала на его совести, мучило его больше всех кровавых тайн, которые окружали его. Подавляемый упреками совести, он однажды проходил мимо палаццо дожа и, остановившись, долго смотрел на узкий канал, протекавший под мостом Вздохов (Ponte dei Sospiri). Когда решимость его начинала колебаться, когда он сомневался в безнаказанности и справедливости взятой на себя миссии судии, он всегда скрывался сюда и креп в намерениях при виде старых стен, заключавших в себе тысячи жертв произвольной власти. Солнце палящими лучами пронизывало осенние испарения, подымавшиеся туманом с воды. Набережная в прежнее время кипевшая народом, была пуста: грозный вид патрулей, проходивших ежечасно, очевидно окончательно разогнал народ. Вдруг он отчетливо услышал, что его зовут, голос слышался из гондолы, проезжавшей мимо; то звал его секретарь посольства. -- Если вы располагаете временем, присядьте, поедемте; мне обо многом нужно поговорить с вами, хотя я и спешу. Андреа вошел в гондолу, обменявшись крепким рукопожатием с другом. -- Я рад от всей души, рад, что встретил вас случайно. Мне очень хотелось проститься с вами, но послать за вами или прийти самому не решался; -- это бы всем бросилось в глаза. -- Вы уезжаете? -- спросил удивленный Андреа. -- Я должен уехать. Вот, прочитайте это письмо моей матери и скажите, как по-вашему, могу ли я оставаться после этих строк? Он подал письмо Андреа. Почтенная женщина заклинала сына всем святым приехать, дабы она могла снова успокоиться. Слухи о положении дел в Венеции, его опасная должность, также то обстоятельство, что письма его не доходили к ней, неизвестно кем перехваченные; все это терзало ее, и врач не ручался ни за что, если она останется долее в неизвестности на счет сына. Такой