Андреа Дельфин - Пауль Хейзе

украшение в канал, чем надеть его на мраморную шею Леоноры. Но рассудком не победишь этого демона. -- Я уверен, что вы скоро разочаруетесь в ней, -- ответил Андреа, -- но я должен вас еще предостеречь. Знаете ли вы достоверно, кто этот еврей? -- Я знаю его. Он один из шпионов, которым платит Советь Десяти за наблюдения в нашем доме. он грешит, работая таким образом, потому что у нас нет никаких тайн, но нам не верят и считают за опаснейших врагов своих. Мне только очень неприятно из-за вас, что этот ищейка видел, что вы мне пожали руку. Я готов прозакладывать голову, что не пройдет и часа, как вы будете на дурном счету у трибунала. Андреа с горечью улыбнулся. -- Я их не боюсь, друг мой, -- сказал он. -- Я мирный человек и совесть моя спокойна. Четыре дня прошло с того разговора. Андреа жил по-старому: по утрам занимаясь у нотариуса, а по вечерам сидел дома, хотя теперь и мог, принадлежа к шпионам, позволить себе многое безнаказанно. В воскресенье вечером он попросил у хозяйки ключ от дома. Она похвалила его, что он наконец то разгулялся, да и что стоит идти посмотреть на погребение светлейшего господина -- Вениера в Сан-Рокко. Она бы и сама не прочь поглазеть, но боится давки, да и он знает, почему эта смерть ей внушает ужас. Андреа ответил, что и он не любит толкотни, это его душит. А что он возьмет гондолу и проедет в Лидо. Выйдя из дому, он пошел в противоположную сторону от Сан-Рокко. Было восемь часов: от мелкого дождя в воздухе стоял туман, не мешавший, однако людям массами стекаться в церковь за каналом, где в это время служили заупокойную мессу по убитом инквизиторе. Темные фигуры, одни, закрыв лицо от дождя шляпой, другие в масках, обгоняли его, спеша к пристани или на мост Риальто; звон колоколов гудел в воздухе. В одном из глухих переулков Андреа остановился, вынул маску и надел ее. Потом, подойдя к ближайшему каналу, вскочил в гондолу и крикнул: "В Сан-Рокко!" Древняя церковь ярко освещалась множеством свечей, и огромная толпа народа окружала катафалк, одиноко возвышающийся среди церкви. Не было ни цветов, ни венков, только серебряное Распятие виднелось в головах и черный покров был украшен с обеих сторон гербом дома Вениера. На задрапированных черным кружевом хорах заняли места все аристократы Венеции. Никто не осмелился своим отсутствием выказать равнодушие к общей печали. На особом возвышении были места посольств, которые также не замедлили явиться в полном составе. С высоты несся торжественный реквием, исполняемый тромбонами, а хор, сопровождаемый органом, пел раздирающие душу, печальные песнопения, относившиеся через всю церковь до соседних улиц. Дождь, непроглядная темнота ночи, на которой уже издали рельефно выделялись светлые окна церкви, шорох и сдержанный рокот толпы, все это навевало на всех какой-то страх и таинственность. Чем ближе к входу в величественный храм, заключающий в себе всех сильных Венеции, тем более смолкали все уста. Из отверстий черных масок, которых было множество, устремлялись робкие взгляды на катафалк, напоминавший собой людям о неизбежном конце, о бренности всего земного... По одной из темных улиц, ведущих в Сан-Рокко, шли двое мужчин, оживленно разговаривающих между собою. Они не замечали того, что в тени вдоль домов за ними крадется третий, замаскированный, закутанный в плаще; он то приближался к ним, то отставал. У двух первых масок не было. Один из них был господин почтенной наружности, с седой бородой, спутник же его был моложе и казался его подчиненным. Он внимательно слушал слова старика и изредка вставлял свое скромное замечание. Они приближались к дому, из окон которого падала полоса света через улицу. Задняя маска незаметно перегнала их и зорко вгляделась в их лица, когда они проходили мимо нее. Совершенно ясно она могла увидеть вынырнувшее, из темноты лицо секретаря тайной инквизиции. Голос же старика был тот же, что сказал тогда Андреа в лицо, что он Кандиано. -- Идите назад и не откладывайте этого дела. Начальник стражи в Сан Рокко, вы это знаете, но довольно будет нескольких из его отряда, чтобы заключить под стражу обоих. Только нельзя ли обойтись без шума. Первый же допрос снимите сейчас же вы сами, потому что я навряд ли вернусь раньше полуночи, Если же я понадоблюсь, то меня найдете у моего зятя. Они распростились. Старик зашагал один по пустынным улицам к Сан-Рокко. Там только что стихла музыка, и взоры всех устремились к кафедре, на которую с трудом подымался белый, как лунь, старец, поддерживаемый двумя молодыми священниками. Это быль папский нунций, он собирался сказать слово. Все стихло: старик начал дрожащим, но внятным голосом молитву о том, чтобы Творец в своей неизреченной милости я в своем милосердии даровал всем смятенным душам утешение и успокоение, пролил бы свет на темное дело, и предал бы злодея земному суду, посрамив князя тьмы и его приспешников. Только лишь успело прозвучать "аминь", как от входа послышался какой-то глухой ропот, пронесся стрелой, подобно жужжанью до самой середины церкви, где сидели нобили. В один миг все это грандиозное собрание народа взволновалось, как бушующее море. Все с ужасом смотрели к входу, откуда проникла ужасная весть. Видны были факелы, замелькавшие то там, то сям по темному фону двора: все напряженно слушали, затаив дыхание и вдруг донесся крик: "Убийцы, убийцы! Спасайся кто может". Неописуемое волнение, смятение последовало за этими словами. Народ, патриции, священники, плебеи, певчие с хор, сторожа у катафалка, мужчины и женщины, все -- неудержимо понеслось к выходам; лишь старец на кафедре с невозмутимым спокойствием смотрел на кишевшую толпу и тогда только сошел со своего места, когда остался наедине с катафалком. На улицах же все толпились к тому месту, где несколько факелов отчаянию боролись с дождем и непогодой. Сбирры же, предводительствуемые начальниками, первыми прибывшие на это место, нашли безжизненное тело, у которого из раны на боку все еще сочилась кровь. Когда принесли факелы, то увидали, что в ране торчит кинжал со стальной рукояткой в форме креста, и прочитали надпись: "Смерть всем тайным инквизиторам!" Слова эти переходили из уст в уста всего обезумевшего -- от ужаса народа Никогда событие ужасное, необычайное, случившиеся в первый раз не поражает так сильно наши чувства, как когда оно повторится. Тут уже приходится сознаться, что мы не обманываемся, что это не случаи, а нечто предопределенное и неотразимое. Возвращение опасности порождает вечный страх, а воображение рисует впереди ряд ужасов. Так подействовала