Андреа Дельфин - Пауль Хейзе

-- возразил австриец угрюмо. -- Кто вам сказал, что я ее люблю той любовью, какой я когда-то любил на родине? Лучше скажите, что она околдовала меня, что я со стоном и негодованием ношу эти оковы, что я стыжусь этой страсти и все-таки ею упиваюсь. До сих пор я и не знал, что все на земле стушевывается перед таким самовольным рабством, когда за один нежный взгляд чудных очей, готов отдать жизнь спою. Его лицо разгорячилось; тут только он заметил, что Андреа давно уже отвернулся от портрета и слушает его с выражением глубокой грусти на лице. -- Я надоедаю вам, -- сказал он, -- перейдем к другой теме. Как вы поживаете, с каких пор вы здесь?.. -- Вы еще мне ничего не ответили на мой вопрос, относительно вашей матушки, -- прервал Андреа. -- Вот чудная женщина! Даже чужому человеку хочется уважать, как свою мать. -- Продолжайте, -- сказал секретарь посольства, -- может быть ваши слова освободят меня от чар, опутавших меня. Я и сам знаю, какое сокровище -- моя мать, но, слушая вас, я невольно начинаю себя упрекать в неблагодарности к ней. Верите ли, я ведь уже три письма получил от нее, в которых она умоляет меня вернуться в Вену, ссылаясь на недобрые предчувствия, грозящие мне бедой. О самой же большей опасности она и не подозревает; а она то меня и удерживает здесь -- это женщина. Впрочем, и помимо этого я не мог бы уехать; мой шеф-граф меня не пускает, именно теперь мое присутствие ему необходимо, потому что в некоторых делах он желает заменить себя -- мною. Вы знаете, мы здесь нежеланные гости. Не будучи в состоянии узнать виновников грозящей им опасности, они все неудачи, все преступления приписывают нам, как имеющим власть. Дошло до того, что подозревают нас в этом убийстве Вениера. в поступке, возмущающем меня в этой же мере, как и недальновидность убийц. Подумайте, разве могут они достичь этим упразднения трибунала. Уже, оставив нравственную сторону этого дела в стороне, а спрашиваю вас, долго ли все это продолжится в тайне? -- Это немыслимо, -- сказал Андреа, -- что известно троим венецианцам, то не может скрыться и от Совета Десяти. Странно, что нынче сплоховали сыщики. Даже, предположим, заговорщикам удалось бы их кровавое дело, и никто бы после не решился занять эти должности -- что бы они этим достигли? -- Аристократия подобной организации, как ваша, требует крепкого оплота, постоянной диктатуры, чтобы быть застрахованной от угрожающих ей разъяренных волн черни. У вас население разделяется на знатных, коих сотни, и на тысячи плебеев. А где же граждане, при которых только и возможно свободное самоуправление. Ваши нобили не старались просветить и научить простых людей к чувству личной ответственности и самопожертвования для высоких целей. Они никогда не позволяли плебеям принимать участие в государственных делах. Но так как восемьсот тиранов управляли бы слишком несогласно, слишком шумно, вследствие чего не могли бы иметь влияния, эти господа закабалили сами себя и покорились игу неограниченной власти трибунала: эти, по крайней мере, были свой брат-аристократ. Они согласились лучше пожертвовать свои права и законы этому трехголовому идолу, чем жить под охраной этих законов и прав, которые, увы, сравняли бы их с простыми смертными. -- Вы говорите правду, -- сказал Андреа, -- но разве нельзя всего этого изменить? -- Нет, только ухудшить. Они сами же себе вырыли яму. До тех пор, пока у республики была работа вне страны, до тех пор тяжесть этого управления возмещалась успехами, хоть по иностранным делам. Только благодаря влиянию этой власти в руках неумолимых тиранов, Венеция достигла полного расцвета и стала могущественной и богатой. Но как только обстоятельства, вынуждавшие эти суровые меры, упразднились, все тиранство обратилось против самих себя, чтобы поддержать свое могущество. Оно уже пустило слишком глубокие корни Зародыши же истинного гражданства, посредством которых возможно было бы возродить республику, сгнили, заглушенные столетним запугиванием, сетью искуснейших шпионов, заглушили бы все доверие, честность, веру и любовь к свободе, и все здание республики, кажущееся таким прочным. развалится, если лишить его связывающего всего цемента, т. е. панического страха перед трибуналом. -- Ваши выводы правильны, -- ответил. помолчав, Андреа, -- но это рассуждения чужестранца, которому нипочем признать республику отжившей и подлежащей лишь гибели. Но венецианца-то вам трудно убедить, что этот злокачественный нарост не стоит и стараться вырвать с корнем. -- Но вы же не венецианец? -- Вы правы, я из Брешии, и мой родной город много вытерпел под бичом Венеции, тем не менее, я не могу не сочувствовать от всей души этим бесстрашным смельчакам, желающим освободить себя от этой тайной трехголовой гидры. Увенчаются ли их замыслы успехом одному лишь Богу известно. Я слишком близорук в данном случае и не могу разобрать письмена грядущего. Оба замолчали и бесцельно стали смотреть в окно. Кресла их стояли рядом, солнце палило, но они даже не замечали удушливого зноя. -- Неправда ли, для дипломата, да еще в Венеции, я слишком неосторожен. Я вас второй раз в жизни вижу, а уж поверил вам без прикрас мои взгляды на настоящее положение дел тут. Но, конечно, я считаю себя знатоком людей и знаю, что благородная душа никогда не пойдет в батраки синьории. Андреа, не говоря пи слова, пожал ему руку. В ту же минуту, повернувшись, он увидал своего товарища по ремеслу, Самуила, незаметно прокравшегося сюда и унизительно вымаливавшего себе прощение. -- Ваша милость, -- сказал он, обращаясь к Розенбергу и представляясь, что видит Андреа первый раз в жизни, -- прошу извинить меня всемилостивейше! Доложить обо мне было некому, и я вошел без доклада. Я принес драгоценности, которые вам понравятся. Сама Эсфирь, ваша милость, не постыдилась бы носить такие вещи. С этими словами он вытащил из карманов разные шкатулки и ящики и бережно разложил свои товары по столу, стараясь возможно более походить на еврея-торговца. Пока австриец выбирал вещи, еврей многозначительно посмотреть на Андреа, который, повернувшись к нему спиной, отошел к окну. Он понял цель посещения еврея, -- старый шпион следит за новым, -- старая лисица наблюдала за новичком при его первом деле. Розенберг, наконец, выбрал ожерелье с рубинами и заплатил, не торгуясь, требуемую цену. Он бросил ему червонцы, сделал знак ему, чтобы он уходил и, не обращая внимания на его болтовню, подошел опять к окну. -- Я вижу по вашим глазам, -- сказал он, -- что вы жалеете меня, считая меня безумцем? И, сказать правду, умнее было бы выбросить это сверкающее