Андреа Дельфин - Пауль Хейзе

ней шла ее дочь, которую она разбудила, чтобы помочь водворению жильца.  Девушка была ростом меньше матери, но своей стройностью и едва созревшей округлостью форм, казалась выше. В лице было много сходства, вся разница заключалась в годах и в выражении лица. Между густыми бровями синьоры Джиованны читалось горе и тревожное ожидание чего-то, что, казалось, и в старости никогда бы не омрачило ясного чела Мариэтты. ее глаза всегда смеялись, а с полуоткрытых же уст всегда готовы были слететь шутки. При входе она повернула в сторону свою голову с черными косами, обвитыми платком, чтобы взглянуть на нового жильца.  Его же угрюмость и седины нисколько не испортили ее веселого настроения.  -- Матушка, -- шепнула она, ставя на стол тарелку с хлебом, ветчиной и бутылку с вином, -- у него уморительная физиономия, он похож на новый дом зимой, с запушенной снегом крышей.  -- Молчи, ты, негодница, -- сказала мать. -- Седины плохие свидетели. Он болен, и ты должна бы отнестись к нему с почтением, потому что захворать скоро, а вылечиться трудно; больные едят мало, но болезнь пожирает все. Смотри, он сидит, и точно спит. Он устал от ходьбы, а ты -- от безделья; все бывает на свете.  Во время этих перешептываний, незнакомец все сидел, облокотившись на окно. Даже, когда он очнулся и поднял голову, то остался равнодушен к присутствию хорошенькой девушки.  -- Скушайте что-нибудь, синьор Андреа, -- сказала вдова. Посмотрите, вот: свежие финики, сочный окорок, вот и вино кипрское, да из того сорта, что подают и дожу на стол. Его погребщик нам сам это вино продал, по знакомству, еще при жизни мужа. Вы много где побывали, с-р Андреа, не встречались ли вы с моим Орео, Орео Даниэли?  -- Добрая женщина, -- сказал чужестранец, наливая вино в стакан, и, откусив финик, -- я никогда не выезжал из Брешии и не слышал этого имени.  Мариэтта вышла из комнаты и было слышно, как она, сбегая по лестнице вниз, весело затянула песню.  -- Слышите, как девочка поет, -- сказала синьора Джиованна. С трудом вериться, что она моя дочь, хотя и от черной наседки бывает иногда белое яичко. Ей бы только петь, да скакать, как будто мы не в Венеции; счастье, что и здесь рыбы немы, а то бы они порассказали много такого, от чего волосы становятся дыбом. Но она в отца; он был лучший мастер в Мурано, где умеют делать пестрые стекла, каких нигде в ином месте не увидишь. "Веселье красить человека", было его любимой поговоркой. И потому-то раз он мне и говорит: "Джиованна, я не могу дольше здесь оставаться, мне здесь тяжело; вчера опять кого-то задушили и за ногу повесили к виселице, за то, что он непочтительно отзывался об инквизиторах и о Совете Десяти. Человек знает, где родился, но, где помрет, но ведает". "Итак. Джиованна, --сказал он, --я хочу во Францию, искусство мое сослужит мне там службу. Я свое дело знаю, и когда я подработаю малость, то выпишу тебя с дочкой". А Мариэтте в то время было восемь лет, синьор Андреа. Она смеялась, когда отец да прощание поцеловал ее, он также смеялся, посвистывая, сел в гондолу, и уехал от нас. Прошел год, и что же? Высшие власти стали его искать; оказалось, что никто из Мурано не имел права уйти на чужбину, чтобы другие не узнали бы от него секрета приготовления стекла. Мне велели ему написать, чтобы он вернулся, под угрозой смерти. Над письмом он посмеялся, но они не шутили. Однажды, рано утром, меня с малюткой вытащили из кровати и посадили под свинцовые крыши (тюрьма). Я должна была ему опять написать, что я заключена, что буду до тех пор тут с ребенком, пока он не явится в Венецию нас освободить. Скоро я получила от него ответ, что смех у него прошел, и что он следует сюда за письмом. Но проходили недели и месяцы, а сердце болело все больше; ведь, там был ад, синьор Андреа, только дитя меня и поддерживало, оно не понимало еще всего ужаса; нас плохо кормили, жара была невыносимая, но Мариэтта все-таки пела, чтобы меня повеселить. Только на 3-ем месяце нас выпустили, объявив мне. что рабочий Орео Даниэли умер от горячки, в Милане, и что мы свободны. Потом я и от других слышала о смерти мужа, но кто этому поверит, тот плохо знаком с нашими порядками. Умер! Разве мог он умереть, зная, что жена и дочь томятся в заключении, и он должен их освободить!  -- А что же, по-вашему, сталось с вашим мужем? -- спросил незнакомец.  Она посмотрела на него, и ему стало ясно, что месяцы заключения помрачили ее рассудок.  -- Случаются странные вещи, -- сказала она. Некоторые и живы, но не возвращаются, а бывает, что и мертвые воскресают. Но что об этом говорить. Да и даже, если я вам все скажу, кто мог поручиться за то. что вы не пойдете и не перескажете все трибуналу? Правда, с виду вы galant homo (порядочный человек), но кто остается благородным в наши дни? Из тысячи один, а из сотни -- никто. Не сердитесь на меня.  Наступило молчание. Незнакомец давно уже отодвинулся от стола и напряженно слушал вдову.  -- Я не могу быть на вас в претензии, что вы мне не доверяете вашей тайны. Она меня не касается, а помочь я вам не в состоянии. Но я не понимаю, почему же вы, народ, терпите трибунал, который заставляет вас так страдать? Я, конечно, еще не знаю ваших порядков, я никогда не занимался политикой, но слыхал, что еще в прошлом году был бунт; хотели упразднить трибунал: даже один из знати восстал против него. Совет назначил комиссию, чтобы обсудить это дело; весь народ волновался, кто за, кто против. Я даже слышал об этом в Брешии. И почему же, когда все осталось по-старому, когда могущество тайного судилища утвердилось ненарушимо, народ зажигал от радости костры на площадях и издевался над аристократами, которые хотели свергнуть трибунал, и теперь зато ждали его мщения? Почему допустили изгнание врага инквизиции в Верону? А Бог знает, останется он там жив, или уже собираются успокоить его навеки. Я, как уже сказал, мало знаю ваши дела; я не знаю того человека, п мне это безразлично все, потому что я болен, и недолго проболтаюсь на белом свете. Но меня удивляет такое непостоянство толпы,