Андреа Дельфин - Пауль Хейзе

и если бы изредка в вашей комнате не поселялся учтивый кавалер, которому я не противна.  -- Кто теперь любовник твоей барыни? -- перебил ее Андреа. -- Бывает у нее знать Венеции? Бывают у нее посланники?  -- Они всегда проходят замаскированными, -- отвечала Смеральдина, -- но я-то знаю, что молодой Гритти ее кумир, никого она не любила так, по крайней мере, пока я у нее служу; она его любит больше австрийского посланника, который в нее влюблен до безумия. А вы знаете мою графиню? Она ведь красавица!  -- Мне здесь все чуждо, крошка моя. Я не знаю.  -- Знаете ли что, -- сказала девушка лукаво усмехаясь, -- она ведь румянится хотя ей еще нет тридцати лет. Я могла бы вам ее показать, это легко устроить. Я перекину доску из моего окна в ваше. Вы по ней перейдете, и я вас сведу в одно местечко, откуда ее можно отлично увидеть. Из любви к соседу, я всегда на все готова. Ну, а теперь, спокойной ночи, меня зовут.  -- Спокойной ночи, Смеральдина.  Она закрыла окно.  -- Болен и беден, -- сказала она про себя, задергивая занавески. -- Ну, да на безрыбье и рак рыба.  Он тоже закрыл окно и стал ходить по комнате тихими шагами. "Отлично, -- говорил он, -- это мне на руку. Во всяком случае, она мне будет полезна". При этих словах не любовью дышало его лицо, менее всего думал он о любовных интригах. Он стал вынимать из своей сумки белье и молитвенник и укладывать все это в шкаф. Одна из книг упала на пол, и каменная плита издала глухой звук.  Синьор Андреа сейчас же потушил огонь, запер дверь на задвижку и начал внимательно исследовать пол при слабом свете, шедшем из противоположной комнаты. После некоторых усилий ему удалось вынуть каменную плиту, которая не была вмазана. Он нашел под ней порядочной величины дыру. Быстро сбросив верхнее платье, он снял с себя тяжелый кушак со многими карманами. Он его положил уже в отверстие, как вдруг спохватился. "Нет, -- сказал он, -- это быть может, одна из ловушек сыскной полиции, чтобы при обыске знать, где можно найти кое-что. Это устроено слишком заметно, чтобы можно было поверить, что это не подстроено".  Он опять наложил плиту на отверстие и стал искать более надежное хранилище для своей тайны.  У окна, выходившего в переулок была решетка, между железными прутьями которой свободно можно было просунуть руку. Он открыл окно, просунул руку, обшаривая наружную стену, наконец, нашел в ней под самым подоконником маленькое углубление, служившее, вероятно, приютом летучих мышей. Снизу его не могло быть видно, а сверху его закрывал подоконник. Стараясь двигаться тише, он расширил кинжалом углубление настолько, что мог там поместить свой пояс. Покончив с этим, он почувствовал, что на лбу его выступил холодный пот. Еще раз пощупав, не вылезла ли где пряжка или конец ремня, он закрыл окно. Час спустя он уже спал, не раздеваясь. Комары пищали над ним, летучие мыши носились вокруг хранилища его клада. Уста его были крепко сомкнута, даже и в грезах не проронили ни слова об его тайне.  В эту же ночь в Вероне в камере заключения сидел при свете лампы, одинокий человек. Убедившись, что окна закрыты ставнями и дверь плотно затворена, он принялся читать письмо, сунутое украдкой каким-то капуцином, во время его прогулки по городу. Оно было без адреса. На вопрос его, откуда доставивший письмо знает, что оно попало по адресу, монах ответил:  -- Каждое дитя в Вероне знает благородного Анджело Кверини, как своею отца!  После этого посланный ушел. Изгнанник же, тронутый этим доказательством уважения, оказанного ему даже в заключении, сумел, несмотря на вечное наблюдение шпионов, незаметно принести с собой и начал читать под звуки шагов стражи, следующее послание: "Синьору Анджело Кверини.  Я не могу надеяться на то, что вы помните меня, вы слишком мимолетно встречались со мной. Много лет прошло с тех пор. Свое детство я провел среди семьи в сельской тишине наших имений в Фриолие; только после смерти родителей я расстался с сестрой и младшим братом. Со всем пылом молодости окунулся я в бурный поток светской жизни. И там, в один прекрасный день, я был вам представлен в числе других молодых людей в палаццо Морозини. Я еще не забыл того взгляда, который испытующе скользнул по всем нашим молодым лицам. Он будто говорил: и вот поколение, от которого зависит вся будущность Венеции. Вам сказали мою фамилию, вы заговорили со мной о великом прошлом Венеции, славе которой много содействовали мои предки. Про настоящее же время, и о том, чего ждет от меня мое отечество вы великодушно умолчали. С того часа я день и ночь проводил за чтением книги, которую я прежде не удостаивал и взглядом -- за историей моего отечества. С горем и ужасом кончил я это изучение и немедленно навсегда бежал из города, когда-то покорявшего страны и моря своей державе, и сделавшимся теперь рабой тиранов... Я вернулся к своим. Мне удалось предостеречь брата, раскрыв перед ним всю грязь столичной жизни, издали кажущейся такой блестящей. Но я не понимал тогда, что все мои усилия спасти нас всех вели лишь скорее к нашей погибели. Вам известна ненависть, с которой всегда властители Венеции относились к знати на континенте. Даже прежде, когда считалось честью служить республике, всегда власти боялись отпадения дворянства. Теперь же, когда Венеция потеряла свое мировое значение, этот страх породил бесчисленные интриги и злодейства. Я умолчу о многом случившемся в окрестных имениях, о всех изысканнейших средствах побороть независимость дворян фриаульских, о целых армиях сыщиков и убийц, подосланных к сопротивлявшимся. Способ поселить раздор в семьях, развести друзей, подкупом посеять измену -- все эти средства вам давно известны. Видя мою порядочную жизнь, преданность моих вассалов, они возымели опасения относительно моего влияния на народ и видели во мне опасного врага. Ходатайство мое у властей о разрешении на брак моей сестры с одним знатным австрийцем, было оставлено без внимания. Меня и брата стали подозревать в соглашении с Австрией и решили нас погубить. Предлогом же заманить нас в Венецию послужила жалоба всей провинции на губернатора, в числе подписавших которую, оказались мы с братом. Сначала брата вызвали в Венецию, якобы для разъяснения дела. По приезде туда его посадили под стражу и долго старались то угрозами, то заманчивыми обещаниями принудить