Андреа Дельфин - Пауль Хейзе

к признанию. Но так как особой вины и улик они не могли представить, то вынуждены были его отпустить. Но увы, как ошибались мы, думая, что этим все и кончится.  Я в письме умолял его не уезжать сейчас же из Венеции, дабы не возбудить подозрения; недолго побыл он с нами по приезде: медленно действующий яд, которым его отравили в одном из знатных семейств, где он бывал, убил его.  Вслед за этим губернатор предложил руку моей сестре; она с негодованием отвергла его предложение и при этом она позволила себе непочтительно выразиться об инквизиции.  Составлялся новый заговор против власти, я не примыкал к нему, убежденный в его бесполезности. Но провинившись передо мной, они боялись меня, как мстителя за брата. Шайка наемных убийц напала на нашу виллу в горах; мы решили защищаться во что бы то ни стало и дорого продать свою жизнь; видя нашу решимость, негодяи подожгли дом с четырех концов. Я сделал с моими людьми и с сестрой отчаянную вылазку, но внезапно, получив удар по голове, потерял сознание.  Лишь утром, очнувшись, я увидел огромный догоравший костер развалин, обуглившиеся останки сестры и тела моих верных слуг -- всех перебитых. Я долго неподвижно лежал перед догоравшими обломками моего достояния, но, увидя приближающихся крестьян, я вскочил; я знал, что не буду в безопасности, пока они не удостоверятся в моей смерти. Не найдя меня, никто не усомнится в моей гибели. Блуждая по скалам, я наткнулся на сумку одного из моих слуг, бывшего родом из Брешии. Его вид я засунул себе за пазуху про всякий случай и скрылся в густом лесу. Никого я не встретил, кто бы мог меня выдать. Когда я стал пить из лесного ручья, увидя в нем свое отражение, я убедился, что и моя наружность меня не выдаст. Голова моя поседела в одну ночь, лицо состарилось на много лет.  Прибыв в Брешию я без труда выдал себя за своего слугу, так как тот ушел с родины еще мальчиком, а и из родни его уже никого не было в живых. Пять лет я прожил одиноко, чуждаясь людей, как бы замер в бездействии, и лишь слух о вашем смелом протесте против трибунала, вывел меня из этого летаргического сна. Я с жадностью следил за ходом дела; как огненный поток пронизал меня, когда я услышал о вашем поражении, и я дал себе слово, что окончу начатое вами дело, для освобождения родины, по не силой права и законов, как вы, а безжалостной карательной рукой судьи п мстителя. Не оттолкните потом мою запятнанную в крови руку; уже больше никто ее не пожмет--палач избегает людей. Если же мне удастся довести мщение до конца, то вы будете знать, вы, мнением которого я всегда дорожу больше всех, что и среди молодого поколения, находятся люди, умеющие умереть за свою родину. Это письмо вам доставит надежный человек, бывший секретарь инквизиции; он теперь замаливает своим постом и молитвами грехи республики, к которым, хотя и косвенно, но был причастен. Сожгите это письмо. Прощайте! Candiano".  Прочитав послание, изгнанник долго сидел, горестно смотря на роковые страницы. Потом он сжег его. До самого утра не мог он успокоиться, в то время, как несчастный автор письма, уверенный в правоте своего дела давно забылся тяжелым сном.  На другое утро, проснувшись, жилец на улице délia Cortesia рано вышел из дому. Разбудило его не столько щебетанье Мариэтты, сколько громкая брань ее матери, с какой та набросилась на дочь, крича, что та разгонит своим пением всех жильцов. Поздоровавшись с хозяйкой, сидевшей на обычном месте, он спросил ее об адресах нотариусов и адвокатов, которых ему рекомендовали товарищи из Брешии. Получив необходимые сведения, он не обратил внимания ни на вопросы хозяйки о его здоровье, пи на красную ленту в волосах Мариэтты, и быстро вышел на улицу. Хотя старуха и не поощряла кокетства дочери, но такое пренебрежете ее любимицей ее удивило. Она высказала предположение, что он жестоко болен и ему больно видеть здоровье и красоту. Но болезнь его гнездилась, по-видимому, внутри, так как он шел быстро, ступал твердо и по сложению он не походил на больного. Цвет лица также был превосходен. Многие женщины при встрече дарили его благосклонной улыбкой, а Мариэтта долго из верхнего окна смотрела ему вслед. Он шел, ничего не замечая, все дальше, и не смотря на весьма сбивчивые указания старухи и на свое совершенное незнание Венеции, быстро разобрался в целой сотне ее каналов и переулков. Много времени он убил на хождения к адвокатам, которые не придавали значения рекомендациям своих коллег из Брешии. Кроме того, он казался подозрительным, в лице его была гордость, которая несмотря на все его кажущееся смирение, заставляла думать, что он считает искомую работу ниже своего достоинства.  Наконец, он сговорился с одним нотариусом, который занимался еще побочными делами; он нанялся у него в писаря с весьма скромным вознаграждением. ,  Увидя рвение, с которым он принялся за работу, нотариус заподозрил в нем обнищавшего аристократа, готового на всякую работу ради хлеба насущного. Андреа же, довольный результатом своих поисков, в полдень пошел в одну из дешевеньких остерий (гостиниц) подкрепить свои силы. Сев скромно в уголку, он без видимого неудовольствия съел рыбу не первой свежести. Но, попробовав вино, он не мог решиться выпить его. Окончив свой завтрак, он только что хотел заплатить за него, как вдруг один из соседей заговорил с ним. Он его раньше не заметил, хотя тот сидел уже давно тут, ничего не ел, а только изредка с гримасой прихлебывал вино; приняв усталый вид, этот человек притворился дремлющим, а на самом деле, зорко оглядывал всех сидевших. С особым вниманием взор его остановился на нашем знакомце, который со своей стороны ничего в нем особенного не заметил. Это был мужчина средних лет, белокурый и курчавый в черной одежде венецианца, что весьма скрадывало его еврейское происхождение. В ушах у него были золотые серьги, пряжки башмаков были украшены топазами и вместе с тем воротник смять, а платье, видимо, давно не чищено.  -- Видно вино вам, синьор, не по вкусу? -- сказал он вполголоса, наклоняясь к Андреа. -- Вы вообще, кажется, по ошибке зашли сюда, здесь не бывают господа вашего звания.  -- Извините, синьор, -- отвечал Андреа спокойно н сдерживаясь, -- из чего же вы заключаете, что я знатного происхождения?  -- Я вижу по вашей манере есть,