Битва бабочек - Герман Зудерман
господин Кесслер! (Уходит.) ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Господин Кесслер, я не приглашаю вас садиться. КЕССЛЕР. Пожалуйста, не беспокойтесь, сударыня. (Садится.) ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Господин Кесслер, вы прожили два года у вдовы чиновника... КЕССЛЕР. Прибавьте, сударыня, - у вдовы важного чиновника. ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Вот именно. Я сама принадлежу к одной из лучших фамилий. Я ведь вам уже рассказывала, что дядя мой был советником консистории? КЕССЛЕР. О да, рассказывали, и не раз. ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. После смерти мужа я решила поддерживать свой дом на прежней высоте и моим дочерям дала такое воспитание, что они могут рассчитывать на лучшие партии. И на все это у меня была только моя вдовья пенсия в шестьсот сорок марок в год. Всевышний внял моим молитвам: как вы знаете, дочери мои красивы, скромны и образованны. А Эльза может даже быть и остроумной, - многие мужчины это любят. КЕССЛЕР. А многие и не любят. ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. А таким должны нравиться мои другие дочери. И не случись этого страшного несчастья при первом замужестве Эльзы... Я с вами говорю обо всем этом потому, что вы оказали нам большую услугу... КЕССЛЕР. Помилуйте, такие пустяки! ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Нет, это не пустяки, господин Кесслер! Знаете, шитьем, пожалуй, и на дрова зимою не заработаешь. А благодаря вам, нам удалось получить у Винкельмана постоянную работу. КЕССЛЕР. Если бы барышни не рисовали с таким совершенством... ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Еще бы, ведь это входит в их воспитание. КЕССМЛЕР. И притом фрейлейн Рози умеет так необыкновенно составлять рисунки! ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Да, у нее настоящий талант. Вы правы. КЕССЛЕР. Вот в этом-то и суть. Знаете, всему причиной эти битвы бабочек. Уверяю вас, повсюду, даже в Испании, от ее бабочек с ума сходят. Куда я ни приду со своими веерами, везде только и слышу: "Ou sont vos batailles de papillons?" Мне так бы хотелось, чтобы этот успех принес и вам выгоду; но что вы поделаете с Винкельманом, - очень уж плохо старик платит. ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Конечно, можно было бы платить и побольше, но во всяком случае, это очень хорошая поддержка, особенно теперь, когда Эльза опять дома. Кто бы мог подумать? И как только ее муж мог до этого дойти? Не прошло и полугода после свадьбы, как он угодил под суд. КЕССЛЕР. Н-да! ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. О его смерти я лучше и говорить не стану. Это лучшее, что он мог сделать для своей жены... Слава Богу, у нее такой веселый характер, что она могла пережить все это. КЕССЛЕР. Да, ваша правда. ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Теперь ей двадцать один год, и она еще может сделать блестящую партию. Вот об этом я и хотела с вами поговорить, господин Кесслер. Когда месяца полтора назад я заметила, что вы и дочь моя Эльза стали неравнодушны друг к другу... КЕССЛЕР. Гм! ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Я должна была отказать вам от квартиры, хотя это и уменьшило мой доход на шестьдесят марок в месяц. Во-первых, этого требовала скромность моих дочерей; а во-вторых, господин Кесслер, если уж вы позволили себе нечто подобное, то позвольте вас спросить: кто вы и какие у вас средства? КЕССЛЕР. Ах, милейшая фрау Хергентхейм, средства?.. У меня никаких нет средств. Разве билет от тотализатора - ну да ведь на него не женишься. Не правда ли? Но все же я позволю себе сказать вам вот что: посмотрите на меня! Я ловкий малый, у меня видная наружность, прекрасные манеры, такое обращение, как у человека, который кое-что на свете видел. Когда я еду во втором классе - меня почти всегда принимают за офицера в штатском, а это по нынешним временам дорогого стоит-с! ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ (с почтением). О, конечно! КЕССЛЕР. Работаю я за троих, а когда свободен - кучу за шестерых; словом, у меня тоже есть шансы сделать карьеру, и я также не могу жениться на бедной девушке, как и бедной девушке нет расчета выходить за меня, будь она даже молодая вдовушка. ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Все это очень благоразумно; но как же... КЕССЛЕР (перебивая). Это еще что-с! Я могу вам посоветовать кое-что поблагоразумнее. Раз уж мне прописали здесь чистую отставку, я, так и быть, скажу, зачем я к вам пришел. Знаете вы молодого Винкельмана, сына нашего старого чучелы? ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Нет, не знаю. КЕССЛЕР. Но ведь дочери-то ваши видели его? ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Да, то есть Эльза говорила как-то, что он вовсе не похож на сына миллионера. Она сказала, что он напоминает скорее приказчика из овощной лавки. КЕССЛЕР. Ну да, это верно... Господи, ведь я вам рассказывал всю эту историю. Было время, когда старик так изводил свою жену из-за банкротства или из-за чего-то там другого, что она взяла своего сына и сбежала. Таким образом ему пришлось вырасти в нищете. ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ (машинально, с сожалением). Бедный молодой человек! КЕССЛЕР. Когда папеньке вздумалось о нем вспомнить, то матери уже не было в живых, а сам он был на улице... Все это - как изволите знать - не проходит без следа. Слушайте теперь дальше: вчера зовет меня к себе старик Винкельман и показывает записную книжку сынка, в которую тот всегда заносит свои рисунки. "Знаете вы эту особу?" - спрашивает он меня... Ну-с, что вам сказать? Нарисована карандашом молоденькая дамочка, в шляпке, с вуалью, с очень веселенькими глазками, носик эдак кокетливо вздернут, - ну, словом, ваша вдовушка - как живая. ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Эльза? Моя дочь Эльза? КЕССЛЕР. Так точно-с. И не один раз, а раз двадцать нарисована, все по-разному. ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Что же это такое? КЕССЛЕР. А то, что... неужели вы не догадываетесь? Звонок. ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Отоприте, пожалуйста, вероятно, Эльза. У меня голова кругом идет. КЕССЛЕР идет отпирать, насвистывая на мотив "Это любовь, тайная любовь". Впускает Вильгельма. КЕССЛЕР. А, господин чижик! ВИЛЬГЕЛЬМ. Моя фамилия Фогель, господин Кесслер. Вы должны бы это знать. Уважение прежде всего. Не понимаю, как вы себе позволяете шутить над такими серьезными вещами! КЕССЛЕР. Ой, ой, ой! ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Вильгельм, поди в кухню, там для тебя есть работа. ВИЛЬГЕЛЬМ. Рози еще не вернулась? ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Нет еще, нет. ВИЛЬГЕЛЬМ. Тетя, я принес вам конфет от кашля. ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Ну, положи их сюда. КЕССЛЕР. Изволили стибрить? ВИЛЬГЕЛЬМ. Вежливые люди таких вопросов не предлагают, господин Кесслер. (Уходит.) ФРАУ ХЕРГЕНТХЕЙМ. Рассказывайте, рассказывайте! КЕССЛЕР. Ну-с, уж тут я постарался. Надо вам сказать, старик мне немного
